Лев мисс Мэри
Шрифт:
– Все знакомые валом повалят к тебе поохотиться на дармовщину, – сказала мисс Мэри. – Я превращусь в самую гостеприимную хозяйку палатки в мире. Я знаю, как это будет. Люди станут прибывать в собственных самолетах, и пилот выскочит из кабины и откроет дверцу, а гость скажет: «Держу пари, ты ни за что не угадаешь, кто я. Бьюсь об заклад, ты меня не помнишь. Ну, кто я?» В один прекрасный момент кто-нибудь скажет именно так, и тогда я попрошу Чаро дать мне мою двустволку и пальну ему прямо в лоб. И Чаро сможет освежевать его, – добавила она.
– Они не едят людей.
– Когда-то уакамба ели. Это было в те
– Нет, – сказал я. – Решительно нет.
– Рада за тебя, – сказала мисс Мэри. – Ради таких стоит жить. Знаешь, я за всю свою жизнь не убила ни одного человека. Помнишь, когда я хотела быть с тобой во всем на равных, я так ужасно переживала, что не убила ни одного фрица?
– Очень хорошо помню.
– Теперь, пожалуй, я произнесу речь о том, как я убью женщину, которая украдет твою любовь. Я знаю, ты слышал эту речь неоднократно. Но мне она нравится. Мне полезно выговориться, а тебе послушать.
– О'кей. Начинай.
– Ага, – сказала мисс Мэри. – Так, по-твоему, ты будешь лучшей женой моему мужу, нежели я? Ах так, значит, вы идеально подходите друг другу и ему с тобой лучше, чем со мной? Ты думаешь, вы чудненько заживете вместе и он наконец удостоится любви женщины, разбирающейся в политике, психоанализе и истинном смысле слова «любовь»? Что ты знаешь о моем муже и о том, что мы пережили и что у нас общего?
– Правильно! Правильно!
– Дай мне высказаться. Послушай, ты, растрепа, тощая там, где следует быть формам, и заплывшая жиром, где у породистых женщин его быть не должно. Послушай, ты, женщина. Я застрелила ни в чем не повинного оленя с расстояния в добрых триста сорок ярдов и съела его, не испытав при этом никаких угрызений совести. Я убила конгони [17] и гну, на которую ты похожа. Я охотилась и убила огромного и прекрасного сернобыка, который красивее всякой женщины, и рога у него почище, чем у любого мужчины. На моем счету больше убийств, чем у тебя флиртов, и вот что я тебе скажу: ты исчезнешь, растворишься в своем сладкоречивом снадобье миллис [18] и уберешься из этой страны, или я прикончу тебя.
17
Крупная антилопа, распространенная в Восточной Африке.
18
Игра слов. Так называлась кукурузная водка, которую Дебба – «невеста» – иногда приносила в лагерь для Эрнеста Хемингуэя. – Прим. Мэри Хемингуэй.
– Великолепная речь. Ты бы никогда не отважилась произнести ее на суахили, не правда ли?
– Мне незачем произносить ее на суахили, – сказала мисс Мэри. Как обычно, произнеся речь, она чувствовала себя немного Наполеоном после Аустерлица. – Речь эта предназначена только для белых женщин и, уж конечно, вовсе не относится к твоей невесте, коль скоро она претендует лишь на место второй жены. Моя речь направлена против любой белой дряни, которая возомнит, что с ней ты будешь счастлив больше! Против выскочек.
– Очаровательная речь. И с каждым разом она звучит все яснее и убедительней.
– Это
– Нет, не пришло.
– Вот и хорошо.
– Я так хочу, чтобы мой лев объявился и в нужный момент у меня хватило роста разглядеть его в зарослях, – сказала мисс Мэри. – Знаешь, как много он для меня значит?
– Думаю, да. Это знают все.
– Кое-кто считает меня ненормальной. Но ведь в старину люди отправлялись на поиски Чаши Грааля или Золотого Руна, и никто не сомневался в их здравом уме. Настоящий огромный лев ничуть не хуже и куда опаснее любой чашки или овечьей шкуры, какими бы священными или золотыми они ни были. У каждого есть что-нибудь, чего ему по-настоящему хочется, а для меня важнее всего мой лев. Я знаю, с каким терпением вы все относились к моей охоте. Но после дождя я обязательно встречусь с ним. Не дождусь, когда наконец услышу ночью его рык.
– У него великолепный рык. И скоро ты его встретишь.
– Непосвященные никогда не поймут меня. А он сторицей воздаст мне за все.
– Понимаю. Ты ведь не ненавидишь его, правда?
– Нет. Я люблю его. Он прекрасен и очень сообразителен, и мне не нужно объяснять тебе, почему я должна его убить.
– Нет. Конечно же нет.
– Старик знает. Он и мне все объяснил. Он даже рассказал мне о той ужасной женщине, и как всем пришлось стрелять в ее льва сорок два раза. Да что об этом говорить, все равно никто никогда не поймет.
– Мы понимаем, а тем, кому это непонятно, мы можем только посочувствовать.
Этой ночью, когда все уже легли, но еще не успели заснуть, мы слышали рычание льва. Лев находился где-то к северу от лагеря, и рык его, поначалу негромкий, постепенно набирал силу и закончился вздохом.
– Я лягу к тебе, – сказала Мэри.
Я обнял ее, и мы лежали, прижавшись друг к другу в темноте, и слушали рев льва.
– Его ни с кем нельзя перепутать, – сказала Мэри. – Хорошо, что мы вместе, когда он так рычит.
Лев, глухо ворча, уходил на северо-запад. Невозможно описать рычание дикого льва. Можно лишь сказать: я слушал, а лев рычал. Ничего общего с шумом, который издает перед началом фильма лев «Метро-Голдвин-Майер». От рыка дикого льва цепенеет все внутри.
– У меня будто все оборвалось, – сказала Мэри. – Он настоящий владыка ночи.
Мы слушали, и вскоре откуда-то издалека, с северо-запада донесся новый рык, только теперь он закончился кашлем.
– Надеюсь, он поохотится удачно, – сказал я Мэри. – Не думай о нем слишком много, постарайся уснуть.
– Я должна и хочу думать о нем. Он мой лев, и я люблю и уважаю его, но я вынуждена убить его. Он для меня важнее всего, не считая тебя и наших помощников.
– Но тебе нужно отдохнуть, дорогая. Может быть, это он нарочно рычит и не дает тебе спать.
– Что ж, пусть он мешает мне, – сказала Мэри. – Раз я собираюсь его убить, он имеет на это право. Я люблю его, и мне нравится все, что он делает.
– Тебе надо поспать хотя бы немножко. Ему бы не понравилось твое поведение.
– Ему наплевать на меня. А мне на него нет. Ты должен понять.