Летучий самозванец
Шрифт:
Трос снова намотало на барабан, крюк загадочным образом очутился в креплении. Я присела около лебедки на корточки, еще раз изучила механизм и цокнула языком. Вилка, ты техническая идиотка! Следовало застопорить ручку, только в этом случае веревку не утянет на катушку. Сломав два ногтя, я опустила специальную защелку, взяла крюк, дернула… еще раз… снова… и тут только до меня дошло: если рукоятка зафиксирована, размотать стальной канат не получится. Я имею шанс дойти до лестницы только при поднятом стопоре, но тогда не смогу спуститься вниз. А вот если застопорить ручку, я сползу по ступенькам, но лишусь возможности дотащить до них крючок. Шах и мат.
Первым
Подпрыгивая на ходу, я вернулась к лебедке, освободила ручку, споро донесла крюк до лестницы и зацепила его за перила. «Г» образная часть мгновенно съехала с никелированной трубы и помчалась на свое место. Только в отличие от прошлого раза сейчас за изогнутый конец изо всех сил цеплялась я.
Удивительно, сколько конструктивных мыслей может прийти в голову человеку за пару мгновений. Я успела сообразить, что намотанная на катушку Вилка более не напишет ни одного романа и похоронят меня вместе с лебедкой: даже самый опытный паталогоанатом не сможет соскрести мои останки с троса. Значит, необходимо бросить крюк, но тогда сила инерции протянет меня вперед и с огромной силой хлопнет лицом либо о палубу, либо все о ту же катушку — и простипрощай, светлое будущее. Правда, в последнем случае мне гарантирован роскошный гроб на одну персону. Но, согласитесь, перспектива все равно не очень радостная. Что делать? Орать? И кто придет на помощь? Внезапно я увидела столб, приближающийся со скоростью пьяного мотоциклиста. Руки сработали быстрее мозга. Левая отпустила крюк и ухватилась за вертикально торчавшую штуку, правый бок дернулся, я разжала пальцы. Меня завертело вокруг трубы, потом плюхнуло об пол. Вновь раздался звук захлопывающегося кофра из нержавейки. Я приоткрыла один глаз, второй, пошевелила конечностями, встала и разъярилась, словно плохо пообедавший крокодил. Черт побери, кто кого победит? Если лебедка полагает, что я сдамся, то она жестоко ошибается: я на удивление упорна, и мне не нравится быть глупее механизма.
При третьей попытке я учла все совершенные ранее ошибки и пристегнула крюк не к перилам, а к одному из круглых колец, зачемто приделанных на подступеньках.
В конце концов, потная, в разорванной пижаме и с содранной на ладонях кожей я очутилась в каюте.
— Чего так долго? — спросил Юра.
Я подала ему крюк.
— Держи, главное — не выпускай его из рук. Лебедка — зверь, если тебя ктото или чтото держит, ему несдобровать.
Руки Юры вытянулись.
— Меня сильно тащит вперед, — обрадовался он. — Слушай, разве не надо вращать ручку?
Я снисходительно хмыкнула: да уж, теперь я знаю о повадках катушки поболее, чем Шумаков. Но будем толерантны к малоопытным товарищам.
— Нет, трос сам…
Завершить фразу мне не удалось, послышался треск, Юру вымело из постели и поволокло к двери.
— Мама! — жалобно пискнул отважный борец с миром криминала.
На меня, уже не первый раз за последнее время, напал столбняк. Шумаков несся к дверному проему вместе с подушкой и спинкой от кровати, самым чудесным образом приклеенными к его телу.
Крак! Юрасик миновал вход, обломив часть полированной спинки. Если раньше мой любимый отдаленно напоминал дельтапланериста, то сейчас он смахивал на сэндвич диковинного вида: внизу Шумаков, посередине подушка, сверху обломок спинки.
Из коридора долетело мерное постукивание, я встряхнулась и ринулась за «бутербродом». Перед глазами предстала
— Отпусти крюк! — заорала я. — Брось его, брось!
— Ааа, — долетело в ответ уже с палубы.
Поверьте, никогда я не преодолевала почти вертикальную лестницу с такой скоростью. Я вообщето ленива и предпочитаю садиться в лифт, даже если надо попасть на второй этаж. Но сейчас я летела гепардом, парила орлом, скакала боевым верблюдом — никак не могу подобрать достойного сравнения. Важно другое. Очутившись за миллидолю секунды на верхней палубе, я увидела Юру, лежавшего у подножия железной палки, торчавшей из пола, и крюк, мирно покоившийся в креплении.
— Милый, ты жив? — бросилась я к Шумакову. — Хорошо, что догадался уцепится за столб!
— Меня на него понесло, — прошептал Юра и сел. — Что это было? Где я? Кто я? Как меня зовут? Какое нынче тысячелетие на дворе? Фу, я думал, круче американских горок ничего не бывает! И что за дрянь висит на моей спине?
Я дернула деревяшку, та неожиданно легко упала на палубу, прихватив с собой часть наволочки. Юра встал.
— Безобразие, — донеслось снизу. — Сколько можно шуметь! Дайте поспать наконец!
Из люка начала появляться фигура. На палубе было уже достаточно светло, и я узнала Зарецкого, который, преодолевая лестницу, громко злился на тех, кто его разбудил.
— Вот черт, — шепнул Юра. — Теперь от насмешек не избавимся.
Я тоже без радости смотрела на Леонида, он будет зубоскалить, растреплет всем о нашем маленьком ночном происшествии. Но Зарецкий, выйдя на палубу, прошел не более двух метров, замер и стал креститься.
— Доброе утро, — на всякий случай пискнула я. — Вот, на восход солнца любуемся! «Горит на западе пожар, но он не рукотворный» — дальше не процитирую, забыла!
— Ангел, ангел, — зашептал Леонид, — ты пришел! Ты знаешь, ты… я… О нет! Я не хотел! Поверь! Все она! Не я это придумал! Боже!
Зарецкий взвизгнул и рванул к лестнице, я не успела пискнуть, как ученый, словно дьявол, провалился вниз.
— Натуральная палата номер шесть, — прошипел Юра. — Что это Зарецкий нес про ангела?
Я повернулась. Юра стоял лицом ко мне. Он был почти обнаженным: ну, не считать же одеждой ошметки белых трусов, разрисованных разноцветными машинками. Собственно говоря, «боксеры» трансформировались в некое подобие миниюбочки теннисистки. Не забудьте: Шумакова тащило по ступенькам и палубе, тут лопнет любой, даже очень качественный трикотаж. Восходящее солнце било Юре в спину, отчего его фигура казалась словно сотканной из золотисторозового света. Но самое главное! Подушка, остатки которой по сию пору болтались у Юры за спиной, оказалась набита не синтепоном, а натуральным пером. Пару минут назад подул легкий ветер, он медленно и осторожно высвобождал белые комочки из разодранной наволочки, они кружили в воздухе и тихо уплывали в сторону. Смотрелся Шумаков интригующе, лица его было не разобрать, четко вырисовывался лишь силуэт в ореоле из перьев.
— Бедный Леня, — вырвалось у меня, — он испытал сильнейший стресс!
— Очень мило жалеть Зарецкого и плевать на меня, — заревновал Юра. — Отдери от моей спины тряпку!
Я обошла его и дернула за лоскут, болтавшийся у него между лопаток.
— Ой! Осторожнее! — взвыл любимый. — Больно! Что там?
Шумаков еще говорил, а я уже сообразила: на его спину намазана некая субстанция, к ней прилипла наволочка, если дергать за ткань, она отходит вместо с кожей.