Лето в горах
Шрифт:
Перед самым началом сеанса в клуб с шумом влетает Арстанбек.
— Обыскался тебя. Где ты пропадаешь?
В зале Арстанбек берет Зарлыка за руку и тихо, чтобы не слышали соседи, спрашивает:
— Как тебе нравится вся эта история? По-моему, тут что-то не так. С чего это вдруг камни сами по себе посыплются?
…И вот уже ночь. Из клуба Зарлык возвращается домой. В сенях он снимает сапоги и, стараясь не шуметь, входит в комнату и ложится рядом
— Эке, ты не спишь?
— Не спится, сынок, — отвечает отец из угла. — Может быть, подвинешься поближе, чтобы детей не разбудить? Вот так, пошепчемся. Послушай, сынок, что я тебе скажу. Сам бог не знает, сколько мне осталось жить. Если с тобой не поговорить об этом, то с кем же еще? Так вот, если что случится, кто станет главным в семье? Больше некому, ты станешь главным, и на твои плечи падут тяжелые заботы. Тебе, сынок, уже сейчас надо думать о твоих братьях и сестрах. Я хотел поговорить с тобой раньше, но вижу, ты чем-то расстроен…
Зарлык дышит тихо и напряженно. Может, отец хочет проститься с ним? Что все они станут делать без него? Нет, нет, он должен, он будет жить… Зарлык сделает все, чтобы отец не страдал. Он уйдет из школы, станет зарабатывать деньги и отдавать их в семью. Отец должен жить, с ним ничего не может случиться.
— Подвинься еще поближе. — Отец вытаскивает руку из-под одеяла и приподнимается, пытаясь заглянуть сыну в глаза. — Я ведь знаю, что ты не был в табуне и скрываешь от меня. Тебе станет легче, если все расскажешь. Ну расскажи. Я ведь знаю, что ты был там…
Лоб отца, большой, изрезанный морщинами, бросает глубокие, черные тени на глаза, горящие вниманием и любопытством.
— Не был, не был, не был я там!
Зарлык отшатывается от отца, но тут же, боясь разбудить спящих, снова придвигается и мычит хрипло и сдавленно. Отец нащупывает своей теплой рукой плечо сына. Зарлык чувствует на себе мягкую тяжесть, а на щеке — неровное дыхание отца.
— Ладно, сынок, спи, а то давно уже, наверно, спать хочешь и устал от моих разговоров…
…Зарлык застегивает ворот рубахи и поворачивается спиной к ветру. Он сжимает руками голову, раскачивается и вздыхает. Уже светает. Отец стоит у выхода в шапке и коротком зимнем пальто. Он не брит, на висках нехорошая желтизна. Он застегивает пальто, берет палку, глядит на сына как-то странно — то ли укоризна в глазах, то ли недоумение. Он выходит из дому и устало шагает, опираясь на палку. У моста его догоняют несколько человек. Куда это все они?
Маленький Мурза дергает Зарлыка, хнычет, требуя, чтобы его взяли на руки. Мать молчит. Зарлык отталкивает брата, но
— Ма, возьми его!
Мать молчит.
— Куда отец пошел?
Мать хватает Мурзу и дает ему увесистого шлепка.
— Да замолчи ты, негодник!
— Он к врачу ушел?
— Сегодня умер баскарма…
…Зарлык вскакивает, что-то ищет глазами в ущелье и снова садится. Теперь он видит толпу у больницы. Автобус у почты пуст — никто не едет в город. Рабочие сидят на крыше недостроенного склада и смотрят. У ворот Жолдыбаев. Стоит, заложив руку за ворот кителя, лицо его значительно и скорбно. Кони, привязанные к забору, опустили головы…
Зарлык с заднего двора бесшумно пробирается к больнице, приникает к окну. Палата. На постели покойного сидит женщина, спина ее дрожит. Простыня недвижна и бесформенна. Рядом стоит отец. Он то прикладывает руки к груди, то бьет себя по лицу, жалко мотает седой головой. Он поворачивается к окну, глаза его белеют и ширятся — он узнает сына…
Зарлык поднялся, размял затекшие ноги и вгляделся вниз, туда, где недавно проехала машина. Он протер глаза и спустился вниз, где, дожидаясь его, недвижно стоял конь.
Напряженным гулом шумел ветер, тянувший с восточных ущелий, где берет начало местная река.
Вскочив в седло, Зарлык резко дернул поводья и ударил стременами в бока. Но конь не торопился; это был опытный конь, выросший в горах. Он спустился медленно, полого срезая крутые склоны, и только в долине дал себя разогнать.
Теперь Зарлык летел, как бы отделившись от коня. Он скользил в воздухе, привстав на стременах, вслушиваясь в настигающий ритмичный перестук галопа. Могло случиться страшное — и не случилось, и сердце его, заледеневшее от обиды, стало отходить, наполняясь радостью от мысли об отце, о матери, о братьях и сестрах, от того, что он знал: приедешь — и дома все будет так, как всегда, и это было счастье. Ему стало жарко оттого, что по глупости, слепой и дикой, он мог бы убить человека и осиротить жену и детей. Как с этим дальше было бы жить? На свете немало недобрых людей, но разве правда в том, чтобы убивать их? Разве суд человеческий так уж бессилен, чтобы не знать других путей защищаться от них?
Чу!
Зарлык хлестнул коня, обернулся и поймал щекой острую, как пчелиный укус, каплю дождя. За спиной клубились облака, рваные черные клочья неслись по склонам, цепляясь за валуны и кустарники. Лицом, грудью, всем телом Зарлык ложился на упругий холодящий воздух быстро густеющих сумерек. Он торопился к манящим, теплым, родным огням поселка, чтобы гроза не застала в пути…