Лето с чужими

Уйдя из семьи, я поселился в своем рабочем кабинете — квартире многоэтажного дома. По профессии я телевизионный сценарист. Почти все время провожу в одиночестве. До недавнего времени приходила одна женщина, но за беседами о разводе и она куда-то подавалась. Может, и к лучшему. Развод у меня отнял немало душевных сил, и я решил повременить с развлечениями и сторонился людей.

Впервые я обратил внимание

на царившую в доме по ночам тишину недели через три после развода. Абсолютная тишина. Но не такая, как в горах. Еще бы: семиэтажное здание стоит у восьмого кольцевого шоссе, где поток машин не иссякает круглые сутки.

Первое время шум грузовиков, выползающих с темнотой на дорогу, не давал мне спать: становилось муторно от их прорывавшегося будто бы из-под земли рокота. Через сто метров — светофор: рокот на время затихает, чтобы вскоре переродиться в тонкий визг покрышек. И вот уже накатывают одна за другой волны гула, и у меня учащается пульс. Мне вдруг нечем дышать и я, задыхаясь, вскакиваю с постели.

За десять дней привык.

Мне и раньше приходилось ночевать в этой квартире, и каждый раз я ловил себя на мысли, что здесь — не место для ночлега. Но, изрядно поиздержавшись с разводом, я уже не мог позволить себе снимать новое жилье. Если ничего другого не остается, можно, конечно, привыкнуть и тут. Бывало, гул опускался на дно сознания, шум кондиционера — и тот уходил на второй план; я ловил себя на мысли, что слышу лишь тиканье настенных часов.

Более того: здесь как-то слишком тихо, и хотя это — мое внутреннее ощущение, я не знаю, к чему оно.

Впервые я почувствовал эту необъяснимую тишину в одну из июльских ночей. Шел двенадцатый час, я сидел за столом — как вдруг по телу пробежал озноб. Будто я — один-одинешенек в кромешном мраке.

Жуткая тишина...

Отогнав эту мысль, я продолжал писать. Иногда заглядывал в словари, проверял значение сложных иероглифов, но не мог не отметить: в последнее время с наступлением ночи в глубине сознания поселялась тревога.

Я прервал работу и прислушался. За шорохом колес я силился расслышать нечто иное. Но так ничего и не услышал.

Пожалуй, банальный невроз на почве развода. Необычная это штука — чрезмерная тишина в доме рядом с автомагистралью. Развод, правда, был моей инициативой. И что бы там ни говорила жена, она признала, что мы полностью охладели друг к другу. Она сама ощущала этот вакуум и в конце концов согласилась. Мы немного поспорили о разделе имущества, но в целом развелись мирно. Чем с деликатной миной на лице имитировать жизнь, лучше просто к ней вернуться.

— Хорошо, что ты решился, — сказала напоследок жена. Если она и кривила душой, то самую малость. Не знаю, как она, а я сейчас не вправе жаловаться на одиночество. Подумаешь, тишина...

Я подошел к окну и раздвинул шторы. Открыть окно тоже, конечно, не возбраняется, но за ним — лишь невыносимая жара, клубы выхлопных газов и рев проносящихся машин.

Я окинул взглядом стоянку перед домом. Парковка видна не вся, но сколько на ней автомобилей,

предположить можно...

Один. Я вижу только розовый микроавтобус. И разлинованную бетонную поверхность. Днем вся она заполнена, однако с темнотой машины одна за другой уезжают, и остается, как и прошлой ночью, лишь розовый автобус.

Как и прошлой ночью? Постой, выходит, я и вчера так же разглядывал бетон?

Видимо, мне сына не хватает. Он у нас единственный, учится на втором курсе. Хотя с чего бы? С чего мне «пять грустить о сыне, который и так-то на глаза не показывается, совсем затворившись в собственном мире.

Я сунул в карман ключ от квартиры и вышел в коридор. Свет гасить не стал. Хотел убедиться — не от моей же собственной слабости духа эта чрезмерная тишина. Просто никого нет — отсюда и тишина. Кому охота жить в таком доме, пропитанном выхлопными газами и ревом машин? Он годится только под офисы.

Остальные четыре квартиры на седьмом этаже — по крайней мере их окна, выходящие в коридор, — зияли темнотой. Я вызвал лифт.

Я знал, что здесь много офисов, но не думал, что столько. По вечерам из дома почти все уходят. Сколько здесь квартир? Кажется, сорок одна. Хорошо, если кто-то остается в одной-двух на каждом этаже.

Двери лифта раскрылись.

Я зашел в пустую коробку. До сих пор не могу привыкнуть к моменту, когда они раскрываются. Боюсь какой-нибудь неожиданной встречи. Но сейчас внутри никого не было, и от сердца отлегло.

Я спустился на первый этаж, пересек тесный душный холл и вышел на улицу.

Я брел к стоянке — сквозь неизменный рев машин и выхлопные газы. Ночная прохлада едва ощущалась.

В невидимом из моего окна секторе стояли еще две легковушки. С картинки на розовом автобусе — как оказалось, на нем ездил кто-то из фирмы детской одежды — улыбались три белки.

Я встал рядом с автобусом и посмотрел на дом. Это — его юго-восточная сторона. В каждой квартире непременно есть окна. Были бы люди, окна бы светились.

Но светилось одно — мое окно на седьмом этаже. Во всех остальных царил мрак.

Вот это да...

Бормоча про себя, я некоторое время всматривался в ряды темных окон. Какое там по одному-два на этаже — здесь, оказывается, вообще нет никого. Единственное светлое окно в двенадцатом часу ночи. Невроз здесь ни при чем — действительно в доме очень тихо. Возможно, кто-то просто уже спит. Но если даже и так — от силы один-два человека.

Моя уверенность в себе несколько восстановилась, и неторопливо я вернулся к подъезду. Войти в него — сложнее, чем выйти: требуется вставить и повернуть в скважине замка ключ от своей квартиры. В результате дверь отворяется секунд на двадцать, за которые необходимо успеть проникнуть внутрь. К слову, когда в квартире кто-то есть, ключ не обязателен — достаточно встать перед камерой и набрать номер квартиры. Обычный домофон: представься, и замок откроют изнутри. Опять же на двадцать секунд. Интересно, достаточно ли такой Предосторожности? По ночам-то привратника нет...