Лето Мари-Лу
Шрифт:
Мари-Лу, стиснув зубы, дергает за румпель. Лодка скользит вниз, и фигура Мари-Лу исчезает из поля моего зрения. Я думаю, что все остальное — не моя проблема, и закрываю глаза.
— Гроза уходит, — говорит Мари-Лу.
Я не понимаю, чего она от меня хочет. Пусть ведет лодку без меня. Мне нужно немного отдохнуть.
Не знаю, сплю ли я или просто лежу с закрытыми глазами. Но когда я через некоторое время прихожу в себя, все выглядит иначе. Озеро кажется спокойнее. Лодка идет медленнее.
— Мы вышли за северным мысом, — говорит Мари-Лу.
Я поднимаю голову и вглядываюсь вперед. Вижу наш мыс на другой стороне бухты. А вон и наш дом, и мостки. Мы же почти дома!
— Фу, черт, — с облегчением говорю я. — Я был уверен, что мы умрем.
Мари-Лу смотрит на меня:
— Как ты себя чувствуешь?
— Сейчас уже немного лучше.
— Нам повезло, что тебе удалось поймать шкот.
— Ну и шторм! — восклицаю я.
Но Мари-Лу смеется надо мной:
— Нет, Адам, шторм — это другое. Просто дул сильный ветер, примерно пятнадцать метров в секунду, и была гроза. Это не шторм. Иначе нас бы сдуло ко всем чертям.
— Какая удача, что это был не шторм, — говорю я. — Наша лодка его бы не выдержала.
Я сажусь прямо и стараюсь восстановить контроль над своим телом. Все вещи промокли. На палубе вода глубиной в несколько сантиметров.
Я смотрю в сторону нашего мыса. Вижу чью-то фигурку на мостках.
— Кто это? — спрашивает Мари-Лу.
— Ясное дело кто, — отвечаю я. — Это Бритт Бёрьессон собственной персоной.
Глава 4
Я не уверен, что смогу описать наше возвращение домой. Так много чувств перемешалось. Слишком много для одного раза. Я благодарен судьбе за то, что снова могу ступить на твердую землю. Папа помогает мне вылезти из лодки. Мои ноги дрожат и подкашиваются.
Папа поддерживает меня, чтобы я не опрокинулся в воду. Он стоит, обнимает меня и говорит, что жутко рад видеть меня живым и невредимым. Я отвечаю, что тоже рад.
Мари-Лу помогает Бритт. Она сильная, как лошадь. Хватает Мари-Лу под руки своими мощными ручищами и ставит на мостки. Затем наклоняется над лодкой и достает коляску. Совсем как портовый кран, разгружающий только что прибывший корабль.
— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает она Мари-Лу.
— Со мной ничего страшного, — отвечает та, глядя почему-то на меня и на папу.
Позже было много разговоров о том, как они беспокоились. Бритт не давала отцу рта открыть. Настоящая чайка. Но человек ко всему привыкает. Она рассказывает, как они целыми днями стояли на мостках и выглядывали лодку. Что они постоянно слушали радио. Хотя я не совсем понял зачем. Она думала, что мы выступим в какой-нибудь радиопередаче?
— Мы догадались, что вы причалите куда-нибудь, — говорит папа. — Ведь был такой штиль. Но вы могли бы позвонить.
—
— А какой сегодня день? — спрашиваю я.
— Четверг. Вас не было почти целую неделю.
— Вот, значит, как, — говорю я.
Мне кажется, что нас не было целый год. Словно мы с Мари-Лу только что вернулись из Америки.
— Звонила твоя мама, — говорит папа, обращаясь к Мари-Лу. — Я сказал, что все хорошо. Не хотел ее тревожить без надобности.
— Очень мило, — отвечает Мари-Лу.
Так мы проводим некоторое время. Обмениваемся вопросами и ответами, определенными фразами, уместными в такой ситуации. Позже, когда фразы заканчиваются, когда мы все рассказали и развеяли их беспокойство, тогда-то и начинается настоящее возвращение.
Когда мы не можем спрятаться за стандартными фразами, мы быстро притихаем. Передаем вещи из лодки, и по мере того, как она пустеет, иссякает наш словарный запас. Наконец мы чувствуем себя практически голыми. Словно видим, какие мы на самом деле. Мы думаем об одном и том же: что теперь будет?
Бритт продолжает с улыбкой поглядывать на нас. Она улыбается по-особенному. Всем своим лицом, словно это не лицо, а резиновая маска. Глаза исчезают в накрашенных ресницах, губы растягиваются, чуть ли не до ушей. С легкостью поверишь, что это самая теплая в мире улыбка. Но когда видишь ее постоянно, как я, становится понятно, что это дежурная гримаса. По-моему, Бритт похожа на притворную кошку. У нее есть только два способа выразить свои чувства: первый — ее хриплый вульгарный смех, который я так ненавижу, а второй — эта фальшивая улыбка.
На наше счастье, до нее доходит, что мы голодные, и она исчезает в кухне.
Когда ее нет рядом, папа может дать волю своему любопытству. Он спрашивает, как мы жили на Фьюке, и внимательно слушает наш рассказ. Я вижу, как он представляет себе все, что с нами произошло.
— Ты можешь написать статью об Отшельнике, — говорю я. — Его жизнь заслуживает того, чтобы о ней рассказали.
— Я уже подумываю над этим.
Мари-Лу говорит мало. Она сидит, слушает и отвечает, лишь когда папа обращается лично к ней. Сначала мне кажется, что это из-за Бритт. Должно быть, Мари-Лу разволновалась, встретив ее. Но затем папа спрашивает, не хочет ли Мари-Лу отдохнуть, перед тем как мы поедим, и та кивает с благодарностью и говорит:
— С огромным удовольствием.
Я понимаю, что она совершенно выбилась из сил.
Бритт приготовила яичницу с беконом и пожарила картошку, и хотя это мое любимое блюдо, я с трудом могу проглотить хоть кусочек. Мой желудок еще не вернулся на сушу. Я сижу и впихиваю в себя еду маленькими-маленькими порциями. Зато я много пью. Кажется, что я мог бы осушить пол-озера.
— Должно быть, у тебя обезвоживание, — говорит папа.
— Меня замучила рвота, — признаюсь я.