Летняя королева
Шрифт:
– Упокой Господь его душу, и будь благословен святой Эдмунд, – произнес Генрих с серьезным лицом и задорным блеском в глазах.
– У Стефана есть и другие сыновья, – напомнил Амлен. – Гильом, например.
– Но он, в отличие от Эсташа, не будет стоять на пути, – ответил Генрих. – Он мягкотел, за что все будут благодарить Христа. Вряд ли он нам помешает. Даже если попытается… – Он дернул плечом, не договорив.
Неделю спустя в лагерь Генриха прискакал на взмыленной лошади еще один гонец, на этот раз из Аквитании, с новостью, что Алиенора благополучно разрешилась от бремени
Чаша Генриха была полна и раньше, но теперь она переливалась через край. Он знал, что жена родит ему сына, но письмо подтвердило, что Бог улыбается, глядя на него с небес. Тем более что его сын родился, как понял Генрих, в тот же день, когда умер Эсташ – быть может даже, сделал свой первый вдох в ту же самую секунду. Если это не Божий промысел, тогда что же?
Людовик сломал печать на письме от Генриха, герцога Нормандии, графа Анжуйского. Король проделал это медленно, оглядывая придворных в зале, чтобы посмотреть, кто за ним наблюдает. В этот день он капризничал, ему нездоровилось. Лекарь сказал, что в нем, видите ли, слишком много меланхолии, и пустил ему кровь, чтобы привести в баланс его соки, но лечение лишь подарило ему мигрень и боль в руке. Известие о смерти Эсташа Булонского ничем не улучшило мрачного настроения. Оно означало, что удалено еще одно препятствие на пути Генриха к английскому трону. А еще, что его сестра Констанция теперь вдова и ему нужно отзывать приданое у Стефана, после чего искать сестре другого мужа.
Он медленно развернул свиток и, мучась легким несварением, прочел обычные цветистые приветствия. Потом он дошел до того места, где Генрих с удовольствием сообщал своему вельможному господину, что Господь наградил его и герцогиню Аквитанскую сильным, здоровым сыном. Слова так и впились в мозг Людовика, пока он сидел и смотрел на них не отрываясь. Как такое могло случиться? Почему Господь благословил не его, а этого анжуйского выскочку? Что он совершил, заставив Бога отвернуть от него свой лик?
– Плохие новости? – поинтересовался его брат Робер, подняв брови и протянув руку за письмом.
Людовик отпрянул и, скатав свиток, засунул в рукав. Скоро все об этом узнают, но это была та весть, которую он хотел скрывать как можно дольше.
– Позже расскажу. Тебя это мало касается.
Робер продолжал смотреть на него искоса.
– Это дело между мною и Богом, – изрек король и покинул зал.
Людовик жалел, что гонец не загнал коня по дороге в Париж, не сгинул в болоте, тогда сейчас ему не пришлось бы нести это письмо, эту новость, прижимая руку к груди.
Оказавшись у себя, он отпустил слуг и рухнул на кровать. Людовик горевал о сыне, которого не было, – о сыне, которого не доносила Алиенора давным-давно, когда была его юной женой. Он горевал о том, что она родила наследника Генриху Анжуйскому, а ему приносила только дочерей. Чувствуя себя несчастным, покинутым, упиваясь жалостью к самому себе, он закрыл голову подушкой и разрыдался, всем сердцем жалея, что когда-то его забрали из монастыря и возвели на трон.
Глава 50
Анже, март 1154 года
– Мадам, прибыл ваш муж, герцог, – объявил камердинер.
– Как,
– Да, мадам. – Он слегка усмехнулся.
– Но он должен приехать лишь… А, не важно. Задержите его, сколько сможете.
Камердинер с сомнением посмотрел на нее, но ничего не сказал.
– Невыносимый человек! – воскликнула Алиенора, раздираемая бешенством и радостью. Вестники Генриха прибыли еще утром, объявив, что сам он прибудет ближе к ночи, но день был в самом разгаре, до заката оставалось много часов. – Отсутствует больше года, а потом неожиданно сваливается на голову, когда я не готова.
– За минуту управимся, – сказала Амария, как всегда настроенная деловито и оптимистично. – Ваш господин глаз не оторвет от вас, но не заметит, как заплетены ваши волосы – в шесть косичек или в две.
– Зато я замечу, – возразила Алиенора, и то только потому, что была расстроена. На самом деле прическа не имела значения. – Поторопись, – велела она. – Они не смогут удерживать его долго.
Служанки уложили ее волосы в золотую сеточку и подтянули шнуровку на темно-желтом шелковом платье, чтобы подчеркнуть вновь постройневшую фигуру. Нянька занималась маленьким Гильомом, который в восемь месяцев не давал никому покоя – уже не в пеленках, а в вышитом белом платьице. Служанка надела ему на голову чепчик, и Алиенора велела ей выпустить челку, чтобы сразу было видно, какие у него блестящие рыже-золотые волосенки.
Не слишком довольная, но понимая, что придется ограничиться этим, Алиенора поспешила в зал, где заняла герцогский трон на возвышении с ребенком на руках. Эмма и Амария расправили ей юбку, сделав изящные складки, и Алиенора глубоко вздохнула.
Через несколько секунд она услышала голос Генриха, который громко протестовал: нет, ему не нужно переодеваться, нет, он не хочет надевать корону, перекусывать, причесываться или совершать любое другое действие, которое они способны выдумать, лишь бы его задержать. Он распахнул дверь и влетел в зал в развевающемся, как знамя, плаще, четко печатая каждый стремительный шаг. Щеки его пылали, серые глаза метали искры, говорившие, что он готов взорваться. Вдруг резко остановился и уставился на Алиенору, грудь его вздымалась.
Она горделиво встретила его взгляд, ничем не выдав своего трепета, а затем посмотрела на их сына, пожелавшего встать и попрыгать у нее на коленях.
– Это твой папа, – сказала она ребенку, напрягая голос, чтобы Генрих ее расслышал. – Он приехал домой повидать тебя. – Потом снова взглянула на Генриха, на этот раз торжествуя.
Генрих глубоко вздохнул и зашагал дальше. Взгляд его уже не выражал гнева, а светился радостным предвкушением.
– Ты похожа на Мадонну, – прохрипел он.
Алиенора загадочно улыбнулась:
– Это твой сын Гильом, граф Пуатье, будущий герцог Нормандии и король Англии.
Генрих взял у нее ребенка и хорошенько рассмотрел. Он поднял сына над головой, и маленький Гильом зашелся смехом, пустив на отца слюну.
– Чудное начало – мой наследник на меня плюет. – Генрих улыбался, опуская сына.
Переложив его на одну руку, он вытер лоб рукавом туники.
– У него твои глаза и волосы.
Счастье и любовь распирали душу. Людовик ни разу за всю жизнь не приласкал своих дочерей, не поиграл с ними, а Генрих бесстрашно и естественно управлялся с ребенком.