Летняя королева
Шрифт:
Королева в последний раз посмотрела на своих детей, стараясь сохранить всю картину в памяти, поскольку понимала, что придется прожить с этим до конца дней, а потом повернулась и присоединилась к свите, готовой покинуть Париж, взяв курс на Пуату.
На третий день пути Алиенора и Людовик заночевали в замке Божанси, в девяноста милях от Парижа и ста десяти от Пуатье. Сидя рядом в парадном одеянии за ужином, накрытом хозяином замка, Эдом де Сюлли, они представляли единое целое – королевскую чету Франции, и тем не менее между ними зияла широкая пропасть, отнюдь не заполненная покоем. Оба отчаянно стремились избавиться друг от друга, но их все еще связывал закон. Людовик считал Алиенору виновной в том,
Алиенора тоже молчала, изо всех сил сохраняя терпение. Каждый день приближал ее к свободе от этой пародии на брак, но в то же время развод сулил свои проблемы. Поднеся кубок к губам, она заметила, что через зал к ним пробирается гонец, и тут же встревожилась, поскольку только очень важная новость могла прервать трапезу подобным образом. Гонец снял шапку, опустился на колено и протянул запечатанное послание, которое принял распорядитель и передал Людовику.
– Из Анжу, – сказал Людовик, распечатывая письмо. Прочитав несколько строк, он помрачнел. – Жоффруа Красивый умер, – сообщил он и, передав послание Алиеноре, начал расспрашивать гонца.
Алиенора ознакомилась с посланием, продиктованным Генрихом в очень любезном тоне, но без единой подробности. Гонец передал суть случившегося: Жоффруа заболел по дороге домой, после того как выкупался в Луаре, и его предполагалось похоронить в соборе Ле-Ман.
– Не могу поверить, – покачала головой Алиенора. – Я знаю, что ему нездоровилось в Париже, но никак не думала, что болезнь окажется смертельной. – Глубокая скорбь охватила ее душу, глаза наполнились слезами. Они с Жоффруа были соперниками, но в то же время и союзниками. Ей нравилось тягаться с ним в остроумии, она наслаждалась его восхищением. Ей доставлял удовольствие их флирт, к тому же он был так красив – глаз не отвести. – Мир обеднеет с его уходом, – произнесла королева, вытирая глаза. – Да упокоит Господь его душу.
Людовик отпустил гонца, пробормотав обязательные в таких случаях фразы, но глаза его блестели.
– Теперь придется присмотреться к новому графу Анжуйскому, – вымолвил он. – Не знаю, хватит ли у молодого человека духу справиться со всеми обязанностями. Когда он прибыл во дворец вместе с отцом, мне он показался вполне заурядным юношей.
Алиенора ничего не ответила, отчасти оттого, что пыталась свыкнуться с ошеломляющим известием, отчасти оттого, что теперь оно все изменило. А еще она гадала, насколько зауряден в действительности юный Генрих.
– Франция только выиграет, если ей придется иметь дело с неопытным юнцом.
– Он очень любил своего отца, – заметила Алиенора. – Это было сразу видно, когда они приезжали в Париж. И должно быть, безутешен в своем горе.
– Как ему и положено. – Людовик отвернулся к своим придворным.
Королева под благовидным предлогом ушла к себе в спальню и уселась за письмо к Генриху, в котором рассказала, что очень скорбит, и пообещала помолиться за его отца. Она похвалила стойкость Генриха и выразила надежду лично принести ему свои соболезнования в ближайшем будущем. Тон письма не выходил за рамки вежливости, в нем не было ни одного слова, которое мог бы дурно истолковать какой-нибудь Тьерри де Галеран, – уж кто-кто, а он, несомненно, прочтет ее корреспонденцию, если подвернется случай. Королева запечатала послание и велела горничной отдать его гонцу из Анжу. Сама же налила себе вина и уселась перед камином. Она уставилась на красные угольки, думая, что если бы действительно вышла замуж за Генриха, то ей пришлось бы разыгрывать против Людовика политическую шахматную партию и привлечь на помощь все свое мастерство и удачу – иначе не выжить.
Алиенора вступила в Пуатье верхом на пятнистой кобыле, чья шкура напоминала светлую кольчугу. На ее руке в латной перчатке восседала Ла Рина, с белыми блестящими перьями.
Он приблизился и опустился на одно колено, склонив голову:
– Мадам, отец шлет свои извинения за отсутствие и надеется увидеть вас в самое ближайшее время. Небольшое недомогание не позволило ему выехать, чтобы встретить вас, поэтому вместо него приехал я, его тезка.
Алиенора понимала, что Жоффруа не удержало бы в постели «небольшое» недомогание. Ничто, кроме катастрофы, не помешало бы ему прибыть сюда сегодня, и потому в душу закралось беспокойство. Однако она ничего не могла поделать, тем более на глазах у всех, рядом с юношей, который понятия не имел о той глубокой связи, что объединяла ее и его отца.
– В таком случае я желаю ему быстрого выздоровления и надеюсь вскоре его увидеть, – произнесла она и велела юноше подняться.
Он согласно кивнул, но Алиенора заметила сомнение в его взгляде. Они обменивались банальностями, и оба это понимали.
И снова она устроила прием в огромном зале Пуатье. Над тронами, где рядом восседали король и королева, висел шелковый балдахин, расцвеченный золотыми звездами. Ла Рина, примостившаяся на высокой подставке сбоку от Алиеноры, символизировала ее власть. Алиенора не бывала в Пуатье с тех пор, как вернулась из Иерусалима, и хотя декор зала отличался богатством, все здесь требовалось обновить. Кое-где облезла штукатурка, а после чудес Иерусалима и Константинополя убранство казалось ничтожным и провинциальным. И королева поклялась себе, что, как только освободится от этого брака, тотчас отстроит новый зал, который будет лучше представлять статус Аквитании среди королевских дворов мира.
Людовик рано отправился на покой в мрачном настроении. Алиенора заподозрила, что виной тому были ее вассалы: они приветствовали ее радостными криками, а к королю отнеслись с пренебрежением. Радость, с которой была воспринята новость о разводе, нанесла удар по гордости Людовика. Алиенора отнеслась к его ревности с юмором и презрением и теперь с удовольствием принимала придворных. Чем больше хмурился Людовик, тем больше она флиртовала, блистая остроумием и наслаждаясь властью. Она знала, что ее вассалы теперь гадают, что будет после развода. Многие уже сейчас боролись за посты кастелянов в тех крепостях, которые оставляли французские гарнизоны. Алиенору забавляли уловки баронов, жаждущих получить свой кусок пирога, но она ничего не обещала, ни на что не намекала, не готовая раздавать дары, и сохраняла осторожность. Если Жоффруа был настолько серьезно болен, как о том ходили слухи, то она не могла на него рассчитывать, вопреки надежде. Королева решила первым делом нанести визит в Тайбур.
Алиенора и Людовик прибыли в Тайбур дождливым утром в начале октября. Огромная крепость, охраняющая переправу через Шаранту, блестела, как в кольчуге, а река казалась плоским стальным листом, отражающим свинцовое небо. Дождь моросил и оседал на лице Алиеноры влажной паутиной, когда они въезжали во двор крепости. Сын Жоффруа, выехавший на день раньше, чтобы все приготовить к их приезду, сейчас поспешил навстречу гостям и увел их с дождя. Его сестры, Бургундия и Берта, также вышли к гостям со своими мужьями. Бургундия – высокая, как отец, с темно-карими глазами. Берта – пухленькая, с ямочками на щеках, обычно веселая, но сейчас притихшая перед королевой.