Летний дождь
Шрифт:
Первые мгновения ехали молча. Наташа сжалась в уголке машины. «Теперь, наверно, он повезет меня, куда захочет. Так мне и надо… Муравей муравью — друг, товарищ и брат… Муравей муравью — друг, товарищ и брат», — застучали по голове слова. Наташа всхлипнула.
— Куда? — не глядя на нее, спросил шофер.
Все еще не веря в спасение, Наташа назвала адрес.
Увидев свой двор, попросила:
— Остановите здесь, дойду…
— Подъезд! — заорал водитель. — Какой подъезд, спрашиваю?
— Второй, — навзрыд заплакала Наташа и зашарила в сумочке, ища кошелек.
А водитель,
— Ссами виноваты! С пеленок начинаете шастать по ресторанам да дискотекам этим, кто их только придумал! По притонам этим! С пеленок спать начинаете с каждым встречным! Кошелек, что ли, потеряла? Вот он!
— Как? Как он к вам попал?
— Ты лучше спроси, как он к нему попал, к хахалю твоему? Сунул мне: «Бери вместе с кошельком, сдачи не надо!» А я сразу понял, чей это кошелек, — духами пахнет. Как же! Будут они за вас платить, такие вот… Так с вами и надо!
Кажется, от всего пережитого, услышанного провалиться бы сквозь землю. А надо — на пятый этаж. А надо перед мамой сыграть сцену.
Наташа постояла у двери квартиры, промокнула глаза, припудрилась. Осторожно вставила ключ в скважину.
В квартире было темно, тихо. У нее сжалось сердце: вдруг от волнения, от ожидания с мамой плохо. На цыпочках, ни жива ни мертва, вошла она в комнату. Мама спала. Спокойно, ритмично дышала, посапывая даже. Это было тоже не похоже на нее, ненормально. Мама должна сейчас метаться: никогда дочь не задерживалась без предупреждения ни на час. «Наверное, выпила снотворное», — подумала Наташа.
— Ты? — спросила мама. — Дочура? Ну как — весело было? Что не осталась?
— Где? — растерялась Наташа.
— Как где? Вечером забегал Костик. Сказал, что уговорил тебя пойти с ним на вечер. А потом, сказал, уйдете к ним, у них переночуешь, потому что, сказал, это рядом с их домом. Я и не ждала тебя, уснула. Хорошо было?
— Да, — выдавила Наташа.
— Ну, слава богу, — вздохнула мама. — Может, хоть компания у тебя появится. А то — все одна и одна. Есть будешь?
— Нет. Спи, мама. Я в ванную и тоже спать…
В ванной, открыв кран, она дала волю слезам. «Вот братик… Ужас какой… Брат — сводник… За что он так со мной, за что?.. „Князь Андрей“… „Дамы и господа“… „Ласточка“ — ужас!»
Она посмотрела на свое зареванное лицо.
«Ласточка, — стояла и повторяла немилосердно, казня себя, — ласточка…» «Найди. Возьми. Люби. Умчи», — навернулись на память слова, и Наташа разразилась громким нервным смехом. Просто сделать ничего не может — хохочет и хохочет. А по щекам слезы.
— Наташа! — постучала мама. — Наташа, ты плачешь или смеешься?
— Смеюсь, мам! Я над книжкой смеюсь! Лежу в ванне, читаю и смеюсь. Спи, пожалуйста! — еле выговорила сквозь смех-рыдание эти слова.
— Не урони в воду книгу-то, — сказала мама. — Что за привычка! — И ушла наконец. И уснула.
А Наташа так и не сомкнула в эту ночь глаз. Она сидела на своем диване, обхватив руками колени и положив на них голову, и смотрела, смотрела в одну светящуюся точку в ночи: кто-то где-то далеко-далеко тоже не спал. «Как жить теперь? Как жить теперь?» — билось в мозгу, отдавалось
Потом сами собой начали вспоминаться слова, вскользь брошенные Костиком и его матерью тетей Галей. «И он такой же! Такой же! Как я раньше этого не замечала? Не хотела просто видеть. Не могла просто представить, вообразить, что такое бывает. А ведь тетя Галя сколько раз хвастливо даже проговаривалась: „Костик у нас не гляди, что росточком не вышел, а девки к нему льнут, ох, льнут. Утром, когда проснусь, а он выпускает из своей комнаты то беленькую, то рыженькую, то брунеточку, хи-хи-хи… Говорю: женись, Костик, зачем девушек обижаешь? А он: их обидишь, как же! А зачем, мать, жениться-то? Мне и так неплохо! Хи-хи-хи… А девушка-то, поди, идет к нему да надеется… И что за мода такая нынче пошла?..“» Теперь тетигалино благодушие показалось Наташе отвратительно преступным. И отвратительными стали все эти ее хрустальные вазочки, выставленные на самых видных местах; и все эти разговоры про «фирменное» и «нефирменное». «Пошло, господи, как все пошло. И как это мама… Как мама могла… с такими… с такими. Никогда больше, никогда к ним в дом ни ногой. Отца буду на работе навещать…»
Лениво, неохотно проклевывались, прояснялись во дворе знакомые предметы. Поредевшая голова тополя. Угол соседнего дома.
А там, под окнами одной квартиры, наверно, все так же, как несколько дней назад, стоят ярко-лимонного цвета «Жигули». Как было хорошо всего несколько дней назад, пока не сдвинулись с места эти «Жигули».
Была работа. Были заботы. Жила надеждами. И вот — ничего. Будто вынули из души все нужное для светлой, чистой жизни и натолкали туда взамен чего-то… чего-то… Наташа увидела вдруг чего и, схватившись за горло, стремглав кинулась в ванную. Она увидела то, что хотела бы навсегда забыть.
Однажды они с мамой вынесли зимой на балкон мешочек с рыбой. А потом запечатали балкон и забыли о рыбе. Весной открыли его поздно. Наташа вышла и увидела этот мешочек. В нем что-то шевелилось на солнышке. Когда Наташа поняла, что в мешке, она вот так же, как сейчас, кинулась в ванную.
— Наташа! — проснулась мама. — Наташа, что с тобой? Тебе плохо?
— Да, мам! Но теперь уже легче. Что-то съела вчера несвежее.
Ей действительно стало легче. И заботы утра отодвинули в сторону ночное ее приключение. Ни одного конспекта — ужас! А вдруг на какой-нибудь урок придет завуч? Обычно так и бывает.
Собираясь на работу, она по привычке взглянула в окно: машины на обычном месте не было. И Наташа подумала: не будет больше прежнего. Никогда не будет так, как было. Все сдвинулось в ее жизни. Все переиначилось. И она сама — не та. С этого вот, сегодняшнего утра — не та.
— Я пошла, мам!
Сумка, нагруженная тетрадями, не казалась тяжелой.
— Надо идти, мам! Пора!
— Хорошо, дочка! — откликнулась мама — А тетради по математике я проверю, не беспокойся!