Летние истории
Шрифт:
– Пошли?
Люба кивнула покорной головой и, развернувшись, зашаркала рядом с ним, все также сжимаясь в несчастный клубочек.
– Давно меня ищешь?
– Нет, не очень, - бесцветно ответила она.
Зелёеная полоска света от изящного фонарика, прилепившегося над дверью ползущего мимо домика, коснулась ее щеки, и Рома увидел устремлёенный к земле уголок рта и нижнюю губу, слегка прикрывавшую верхнюю.
– Обиделась?
– Нет, - сказала она, всем своим видом показывая, что совсем, совсем не обиделась.
–
– Чего не зашла?
– Не знаю, неудобно как-то:
– Господи, чего ж здесь неудобного?
Люба слабо повела плечиком, показывая, что и этого она не знает. Какой-то припадочный пес бросился, заливаясь истеричным лаем, на сетчатые ворота. Люба испуганно вздрогнула, прильнув к нему на секунду. Рома обнял ее со всей доступной ему нежностью - она, подчиняясь, придвинулась.
– Люба, у тебя всёё в порядке?
– Да.
– Ты выглядишь совершенно несчастной.
– Знаешь, когда я тебя искала, мне вдруг показалось, что меня все бросили, что я никому не нужна: Ой, какая я дура:
– Не то слово, зайка, не то слово.
Она сумела наконец расслабиться, только в ту секунду, когда они уже вошли в дом, и он поцеловал ее, освещенную слабым светом вдрызг запыленной лампы, в первый раз.
XII
– Я тебе, правда, нравлюсь?
– спросила она вдруг.
"О господи: - раздраженно подумал Страдзинский, - ну какого дьявола?"
– Да, да, да - нравишься, - сказал Рома, по-прежнему высматривая что-то на потолке.
– А чем?
Он сказал первое, что взбрело ему на ум:
– В тебе есть что-то такое: ну, знаешь, девочка-женщина.
– Нимфетка, да?
– чему-то обрадовалась Люба.
– Какими ты словами ругаешься.
– Ну, это из "Лолиты". Ты читал?
– Не-а, - с некоторой иронией посмотрел на нее Рома, положив щеку на ладонь левой упирающийся локтем в подушку руки, - а что это?
– Ну, книжка этого:Нaбокова, - радостно вспомнила она.
– Кого-кого?
– Нaбокова, - повторила она, но уже не так уверено, - писатель такой.
– Даже не слышал никогда, - откликнулся он, нарастая иронией, - а о чем там?
Честно говоря, свинством было смеяться над неверно выставленным ударением, указывающим исключительно на отсутствие компетентного собеседника. Надо полагать, и сам Страдзинский с этим бы согласился, но в данную секунду он, опустив голову с начавшей затекать руки на подушку, думал совсем о другом:
"Нечего и говорить - любая моя питерская подружка вернее спросила бы, умею ли я читать вовсе, а уж как его фамилия произносится, знала бы определенно, однако едва ли половина из них при этом "Лолиту" читала. Великая все же штука столичная нахватанность - можно ни черта не знать, имея обо всем свое, в смысле чужое, мнение".
Судя по той ереси, какую увлеченно
– Так он что, педофилом был?
– поинтересовался Страдзинский.
– Кем?
– Ну, педио - ребенок, фил - соответственно.
Люба принялась что-то путано объяснять.
"А вообще, педио - ребенок ли это? Пе-де-раст, - задумчиво перекатил он по слогам.
– Так что же это выходит? Только к мальчикам, что ли? Не, вроде нет.
Опять же, педагог: хотя, может, греки девочек в число потребных в обучении не включали: А педиатр? Или они их вообще за людей не считали? почему-то с раздражением подумал он и тут же с облегчением догадался: Наверно, у греков просто было одно слово, что мальчик, что ребенок. Вполне в духе дофеминистического, здорового мужского шовинизма: кстати, может, и не по-гречески: педиатрия - слово довольно свежее - должно быть из латыни: - думал он сквозь дымку, - впрочем, какая разница?.. греческий: латынь:"
Люба, доведя сюжет до середины, обнаружила сладкое посапывание у правого своего уха, но лицо ее не покривилось обиженно, а, напротив, прорезалось умилением при виде спящего и беззащитного божества.
Она осторожно, стараясь не потревожить его священного сна, выбралась из-под одеяла, прошлась по комнате меленькими со всей возможной бесшумностью шажками и погасила свет.
XIII
– Боб!!!
– закричала она, выпустив из руки сумку и преодолевая в три прыжка расстояние от новенькой уютненькой "Хондочки" до вошедшего уже на участок Бори, - Боб!
Тот, чуть пошатнувшись, поймал пятидесятишестикилограммовый снаряд, обвивший его немедленно руками и ногами, несколько неловко опустил Тоню на землю, и только после этого они разменялись наконец ритуальным в-щеку-поцелуем.
Еёе порывистые манеры были абсолютно неприемлемы в исполнении двадцатишестилетней матери; они и в шестнадцать-то, честно говоря, смотрелись диковато, учитывая Тонькины за метр восемьдесят. Лучше всего тогдашняя Тоня запечатлена была быстрым, а уже через минуту изорванным карандашным наброском, состоявшим по большей части из носа и бесконечных конечностей. Добрых пять минут после творческого свершения оглашал Страдзинский улицу Койдуловой бессильными воплями паники: "я так вижу!"
Он был, конечно же, тогда в нее влюблен, да и кто был в нее тогда не влюблен?
Причем, как не удивительно, это не было так часто случающимся в замкнутом кругу взрослеющих юношей возведением в сан принцессы и красавицы первой подвернувшейся под руку барышни - нет.
Мужские мнения относительно Тони неизменно делились на два (побольше и поменьше)
непримиримых лагеря. Больший полагал ее пикантнейшей и соблазнительнейшей штучкой, для меньшего она сразу и до конца времен становилась эдакой экзотической, слегка раздражающей зверушкой.