Летние истории
Шрифт:
– Кому?
– спросил он, не решаясь поверить.
– Извини, а с какой целью ты изображаешь идиота? Ну не папе же римскому!
– от неловкости Инна стала грубовата, - в самом деле, не развалишься же ты от телефонного звонка. Бедная
К концу монолога, Вульф настолько пришел в себя, что даже принялся отшучиваться, наслаждаясь самым лестным для мужчины обвинением.
Завершив беседу, Женя, не подбирая с пола рукопись, постоял секунду в задумчивости, покачал в руке трубку, и, резко развернувшись, прошел в кабинет, где, переворошив кипу бумаг и разыскав нужную, опустился на вертящийся стул.
Девушка и в самом деле лежала в постели. Когда тишину разрезал звонок, она подскочила и, на бегу схватив со стула нежно-голубую рубашку, ринулась к стоящему в коридоре аппарату.
– А я думала - ты мне не позвонишь, - сказала она, услышав его голос, и добавила: я соскучилась.
– В самом деле?
– спросил он.
– В самом деле, - ответила она.
Ее было холодно стоять на вытертом линолеуме, и она поднялась на цыпочки, отчего ноги стали казаться еще длиннее обычного.
– Тогда приезжай ко мне в гости, - предложил он.
– А ты действительно этого хочешь?
– Действительно.
– Честно-честно?
– спросила она.
– Честно-честно, - ответил он.
Повесив трубку,
Мужчина, сидевший на растерзанной постели, хмуро почесал в паху и раздраженно спросил:
– Ну, и кто это был?
Она начала врать, причем врать совсем неубедительно, но он хотел поверить и поверил, постепенно перейдя от раздраженности к язвительности, а потом и к униженности.
Когда же он, прощенный и обласканный, ушел, рослая девушка рухнула обратно в постель.
Господи, как она ненавидела этот город! Эти свиные, каждый день одни и те же рыла, эту безнадежность и тоску, эти вечные перешёёптыванья за спиной, эту бесконечную непроходимую скуку, где не происходит ничего, эту нищету, весь этот:
Иногда от ненависти и бессилья она была готова удавится, но только не сейчас - сейчас она мечтала и не бесплодными видениями слабых, а выстраиванием тех слов и поступков, какими она прогрызет свой путь в мир настоящей, искрящейся жизни, и куталась в первый залог будущего - дорогую джинсу выцветшей рубахи.
Вульф, снисходительно улыбаясь, зашел в ванную, пропахшую вкусным сигарным дымом, где, неторопливо опустившись на колени, принялся подбирать разлетевшиеся по полу страницы, тщательно раскладывая их по порядку.