Лети ко мне
Шрифт:
Еще отца раздражало, что у Карри нет постоянного места работы, а есть одни лишь «подработки». Он рассуждал так: приличные девушки должны выступать с ансамблем или в труппе какого-нибудь театра, а не развлекать в одиночку ресторанную публику. В тридцать один год дочери уже пора сделать хоть какую-то карьеру… А у Карри ни диплома нет (одни курсы какие-то, и даже музыкальную школу дочь толком не закончила), ни уважаемой профессии, ни перспектив. И ни в один коллектив дочь не сумела вписаться.
И хорошо, если Карри приличного жениха себе найдет, но и с этим
Отец всерьез предполагал, что Карри закончит свою жизнь одинокой старой девой, да еще и в нищете. Что будет с дочерью, когда он умрет?! Страшно представить. И что, неужели в том «кабаке», где выступает вечерами дочь, нет ни одного приличного мужчины, с которым можно познакомиться? – недоумевал он. «Нет, папа, таких мужчин там нет!» – отвечала она отцу.
…Карри, не переставая играть на скрипке, легко вскочила на круглую тумбу, что стояла на сцене.
Тумбой можно было управлять, она крутилась вокруг своей оси то быстрее, то медленней. Карри вертелась на ней, продолжая музицировать, и краем глаза все-таки косилась на сидящих на веранде. Теперь люди за столиками не отрывали от артистки глаз, иногда с одобрением кивали. Кто-то и вовсе забыл о еде и о беседе.
Карри не интересовали эти люди, ее волновала только их реакция на ее выступление. Они все чужие в том зале, зачем о них думать, ждать от них чего-то? У них своя жизнь, у Карри своя.
Хотя вон тот мужчина, что сидел за столиком слева, – уже успел запомниться Карри. Она видела этого человека несколько раз. Не запомнить его сложно… Он слишком экстравагантный. Вычурный, необычный.
Этот человек – с грацией артиста, что ли… а вот его возраст? Мужчина на вид и не молодой, и не старый. Его длинные белые волосы зачесаны назад, часть удивительно прямых прядей переброшена на грудь… И у него густые черные-черные брови. Прозрачные светло-серые глаза. Или тоже черные? Синие?! Нет, серо-синие, похоже. Четко очерченные скулы выделяются на лице… Как будто что-то восточное временами отдаленно мелькает в чертах этого человека, но потом вдруг отчетливо проступает откровенно европейский тип внешности.
У этого мужчины широкие плечи и узкая талия. Руки… как красиво эти руки управляются с ножом и вилкой! Рубашка то ли темно-зеленого, то ли темно-синего цвета, как тот край неба, что нависает над стеклянным куполом.
Мужчина привлекал Карри неуловимой сказочностью, исходящей от его облика. Впечатление от гостя – как от эльфа из фильма в жанре фэнтези, наверное? Да он не просто эльф, а король эльфов – вот он кто. Слишком прекрасен. Эта история хороша опять же для фэнтези, но не для этого мира.
Мужчина теперь уже постоянно поглядывал на Карри, а иногда буквально не отрывал от нее взгляда, когда она исполняла особо сложные па.
Этот мужчина любит искусство, он знает толк в музыке, он понимает, как это сложно – играть на скрипке и танцевать одновременно? Ему нравится зрелище или она сама, Карри?
Теперь
И он сейчас смотрел на нее так, как мужчина смотрит на женщину, которая ему нравится. Или Карри это опять только кажется?
Ну не настолько же она бесчувственное создание, чтобы не понимать происходящее вокруг себя, не понимать людей вообще?
У Карри имелась странная, довольно редкая особенность характера. Если ей кто-то нравился (пусть оно и случалось нечасто), то она не терялась, а, наоборот, концентрировалась и выкладывалась по полной.
Вот и сейчас она чувствовала азарт и то, как адреналин выбрасывается ей в кровь.
Карри играла на скрипке и выделывала невероятные пируэты, в один момент даже сделала сальто – и тем вызвала бурное оживление среди зрителей.
…Акробатике ее учил один старый циркач – словно копия тех отвратительных клоунов, что иногда рисуют в злых карикатурах.
Низкорослый, приземистый, лысый старик с суставами, которые напоминали шарниры, а руки и ноги обладали способностью изгибаться в любую сторону. Он был прекрасный преподаватель, тот цирковой акробат, хотя выгоняли его отовсюду, откуда только можно – за пьянство и приставания к женскому полу. Время от времени, забываясь, словно следуя привычке, он позволял себе недвусмысленные поползновения в сторону Карри, и тогда она яростно хлестала его по щекам. (Это была его просьба, кстати.)
Старый циркач мгновенно приходил в себя, просил у Карри прощения и продолжал урок как ни в чем не бывало. Рассудком он понимал, что делает что-то недопустимое, но его мужская сущность непроизвольно вырывалась иногда наружу. Именно в этих случаях акробат просил бить его по щекам. Дрессировка, как у животных. Акробат утверждал, что жесткий отпор действует на него лучше, чем обычные уговоры и нравоучения. Потому что мужчину, в котором кипит тестостерон, словесными увещеваниями невозможно успокоить. «Я старый Приап, меня не перевоспитаешь, только если кастрировать», – мрачно заявлял циркач.
Он научил Карри многому, умолял ее всерьез заняться акробатикой («Ты далеко пойдешь, детка!»), но Карри никогда не хотела останавливаться на чем-то одном. Она брала еще уроки игры на скрипке у одного музыканта, училась вокалу – в частной студии, и не понимала, зачем посвящать целые годы жизни обучению в вузе, зубря все подряд – то, что может пригодиться, и то, что никогда не понадобится, а после окончания вуза все равно придется переучиваться заново.
Карри сама выбирала себе учителей, сама довольно быстро находила нужные материалы. Она брала только необходимое, искала только конкретику в источниках информации и безжалостно отсеивала все лишнее. Кому-то действительно требовалось высшее образование – как некая организующая мозг система, но именно Карри в этом не нуждалась. Ей не требовались знания «вообще».