Летающее счастье
Шрифт:
Темнело – зимою ведь рано темнеет.
Я отлично помню, как шёл тогда разговор.
– Всё-таки я и сам не понимаю, – сказал вдруг сын, откладывая в сторону ручку, – как это понять, когда можно врать, а когда нельзя.
– И определять нечего: никогда нельзя, – сказал папа, проходя из своей комнаты в ванную, – железное правило.
– Но ведь вы же нам сами всё время говорите про исключения, – возразил сын. – Так вот: как же мне узнать, когда исключения, а когда – нет?
–
– Когда-то это называлось «святая ложь», – вставила я, – или «ложь во спасение».
– Ну да, когда кого-нибудь надо спасти, – сказал папа, задерживаясь в дверях. – Вот, например, врач говорит смертельно больному, которого вылечить уже нельзя, что он выздоровеет. Зачем он это делает? Чтобы спасти человека от напрасных мучений – ожидания смерти. Но, во-первых, таких случаев очень мало. Очень, очень мало. И во-вторых, в каждом таком случае нужно хорошенько подумать – могу я солгать или нет? А вообще-то и рассуждать нечего: нельзя лгать, и всё.
И он скрылся за дверью.
В это время в передней послышался звук поворачиваемого ключа. Это пришла наша бабушка. Но замок, как часто с ним случается, заело, и она никак не могла его открыть. Наконец она вошла – седая, черноглазая и румяная с мороза.
– Ну как? – спросили мы её. – Купила себе туфли?
– Да, – ответила бабушка почему-то очень тихо и нерешительно.
– Плохие они, что ли? – спросил папа, выглядывая из своей комнаты.
– Нет, – ещё тише ответила бабушка.
Мы долго её расспрашивали, пока не узнали, что с нею произошло.
Бабушка зашла в один магазин, в другой и нигде не нашла туфель себе по ноге.
И вот когда она выходила из третьего магазина, к ней подошёл какой-то человек и сказал хриплым голосом:
– Вам туфелек не нужно? Хорошие продам. Как раз для пожилого человека.
Если бы наша бабушка была не такая рассеянная, она бы сразу обратила внимание на то, что физиономия у человека очень противная и что с ним лучше дел не иметь. Но бабушка, взглянув на него, отметила только, что у него одна бровь растёт выше другой. И ещё, что ему когда-то делали операцию на шее – был виден след хирургического шва. И что операцию сделали плохо.
Туфли ей понравились – это были прочные коричневые туфли на низком каблуке. Она решила их примерить, и они с «продавцом» зашли в чей-то подъезд. Но бабушке мешала сумочка, которую она всегда носила в руках.
– Подержите, пожалуйста, мою сумочку, – попросила она.
Отдала она тому дядьке сумочку, а сама наклонилась и стала примерять туфли.
Дядька, как видно, рассудил, что в сумочке у неё больше денег, чем стоят туфли, или, во всяком случае, не меньше, да и сама сумочка тоже чего-то стоит. Он взял да и удрал.
И
– Ну ничего, – сказала я, – конечно, когда человека обманули, он всегда чувствует себя неловко. Ему стыдно, что он дал себя обмануть. Но ведь это неправильно! Пусть краснеет не тот, кого обманули, а тот, кто обманул. Не так ли?
– Конечно, – отозвался папа, – если человек доверчив, в этом нет ничего плохого. Чего же тут горевать?
– Тем более, что туфли всё-таки остались у тебя, – сказал сын.
– А много ли в сумочке было денег? – спросила практичная дочь.
Тут наша бабушка совсем опустила голову.
– Их вовсе не было, – тихо ответила она.
– Как???
– В том-то и дело, что деньги я переложила во внутренний карман пальто, потому что моя сумочка всё время расстёгивается… я боялась их потерять…
– Так, значит, вор убежал с пустой сумочкой?
Бабушка кивнула.
– А туфли остались у тебя?
– Уверяю вас, я была совершенно растерянна, – горячо сказала бабушка. – Ведь получается, что это я украла у него туфли. Но я, честное слово вам даю, не виновата. Я кричала ему: «Товарищ, товарищ, послушайте меня, постойте!» – но он и слышать не хотел.
Ну и хохотали мы в тот раз! Мы представляли себе, как наша бабушка безнадёжно кричит: «Товарищ, товарищ», а «товарищ» улепётывает с сумочкой в руках. А когда мы представили себе, какое было у него лицо после того, как он эту сумочку открыл, – ну, тут уж мы чуть не умерли со смеху!
Я посмотрела в угол, где лежал Ральф, и увидела, что он весь трясётся от смеха на своей подстилке. Мой прекрасный породистый пёс, голубой лаверак.
Я подмигнула ему, и он в ответ прикрыл левый глаз.
Мы, наверно, долго бы ещё веселились, вспоминая неудачливого воришку, но тут я заметила, что Ральф уже не лежит, а сидит и к чему-то прислушивается.
– Что такое? – спросила я его тихо.
Но дома он никогда со мной не разговаривал. Он только залаял. Он прыгнул и рявкнул так громко, что бабушка от неожиданности сказала: «Боже мой!»
С оглушительным лаем, от которого в буфете зазвенела посуда и каким в комнатах собаки вообще никогда не лают, Ральф кинулся в переднюю. А мы за ним.
И что же мы увидели!
На полосатой подушке в углу, уютно свернувшись клубочком, лежал Васька. Он, видно, вошёл вслед за бабушкой и теперь мирно спал.
Он мирно спал, но одно ухо его было развёрнуто на нас.
– Васька, – позвали мы шёпотом.