Лета Триглава
Шрифт:
Сбив волхва, уцепился за расшитую золотом рубаху. Тот разинул черный зев рта, откуда не вышло ни звука, только воздух точно взрезали ножом. И будто ножом полоснуло где-то внутри Хорсовой головы. Уши заложило, людова соль вскипела в полых трубках, и, превозмогая слабость, Хорс ударил волхва в лоб. Тот соскользнул в провал и закувыркался по медным ступеням, уходящих глубоко-глубоко, в подземные хляби.
Балансируя на столбе, Хорс ухватился за пучок проводов и следил, как вырастают над головой земные своды.
Не стало ни
Сотрясаясь на ржавых тросах, столб падал вниз. Проморгавшись, Хорс видел вокруг себя витые кишки проводов и труб, то тут, то там проглядывающие из-под изоляционной обшивки. По ним сновали белесые крысы, и прыскали в стороны переполошенные грохотом шликуны.
Чем ниже — тем суше становился воздух.
Чем глубже — тем становилось светлее, разбавляя кромешный мрак подземным подрагивающим светом бесперебойно горящих отопительных ламп. Время от времени гасла то одна, то другая, и тогда к ним, точно скопище мурашей, устремлялись многоногие механоиды, и лампы загорались вновь, даруя Тмуторокани тепло и жизнь.
Столб, наконец, замер, тряско входя в заржавленные пазы. Неподалеку искрила проводка, взрезанная небесным колесом — там уже сновали жуки-механоиды, латая щеши и меняя разрушенные детали. Придавленный ободом, подергивался упавший волхв. Под ним натекла серебрянка, пальцы еще слепо шарили по стенам, а поверх лица механоиды уже соткали паутину тончайших проводов, вплетая и руки, и ноги, и волосы, и тулово волхва в железную кожу корабля.
Спрыгнув на мягкий, пружинящий пол, Хорс смахнул с брючин и рукавов надоедливых механоидов и двинулся вдоль подземных тоннелей.
Они расходились лучами боги знают, на какие расстояния, пронизывая всю Тмуторокань под его пашнями, лесами да руслами рек. Иной раз Хорсу казалось, будто он слышит далекое бурление воды. Иной раз чудилось, что из обшивки тянутся проросшие насквозь корни, высохшие до той степени, что они казались очередными пучками проводов. Тишина стояла такая, что он ощущал комариное жужжание собственных механизмов, скрытых глубоко под синтетической кожей. Ощущал — а хотел бы не чувствовать. Память о том, кем он являлся на самом деле, отравляла мысли не хуже смертельного бисфенола.
Он старался не думать об этом, не думать об оставленном Даньше и Василисе. А думал о волхвах: прежде до них ему дела не было. Исправно посещал требища, принося в жертвы лекарские дары. Не думал о том, что прячется под Тмутороканью: в конце концов, боги ждали наверху, подключенные к системам жизнеобеспечения, а их безумные сны — сначала разрозненные, вызывающие лишь слабые помехи, сейчас — яркие и все более жуткие, — текли через головы волхвов, тем самым обретая силу и плоть.
Тоннель внезапно окончился тупиком.
По герметично сомнкутым дверям прошла световая рябь.
— Внимание! Отсек с особым кодом доступа! Предъявите доступ, пожалуйста! — сказал динамик красивым голосом Марии.
Открылся
Не мешкая, Хорс вступил в мерцающий круг. Световая сеть оплела лицо, затем сузилась до луча, сканируя сетчатку.
— Доступ открыт, — разрешила Мария. — Время работы — тридцать минут. Прошу соблюдать регламент, доктор Хорс.
Белый свет сменился голубым.
Двери разомкнулись, и Хорс, вступая в отсек, отразился во множестве экранов, дробясь на собственных двойников. Высокий сводчатый потолок мерцал, точно повторял карту звездного неба. По вогнутым поверхностям то тут, то там вспыхивали и исчезали цифровые и буквенные символы, изредка складывающиеся во фразы:
«…небесный огонь…»
«…змей подколодный…»
«…ноги козлиные, косы змеиные…»
«…соль рассыпать к беде…»
«…следы невиданных зверей, избушка там…»
«…на море-океане…»
Во фразах не было смысла, не было логики. Мешанина образов, выхватываемых из этих строк, сдавливала голову медным обручем. Чтобы избежать информационной перегрузки, Хорс на миг прикрыл глаза, но слова не хотели пропадать: вместо них он видел то многорукую богиню-Мехру, то железного аспида, то вспыхивающие кристаллы людовой соли.
Все то, чем дышала Тмуторокань, что видели боги и передавали через верных слуг в реальный мир.
Соль была и тут.
Приоткрыв веки, Хорс видел проросшие из обшивки сталагмиты — гораздо крупнее и тверже, чем прятались в людовых телах. В углу, подле соляного пучка, сидел на корточках волхв и, высунув лопатообразный язык, лизал сверкающие наросты.
— Доселе людова духа видом не видано, слыхом не слыхано, — утробно проворчал волхв, отрываясь от дела и поводя на пришлого затянутыми дымной пленкой очами. У Хорса заныло в груди: лицом волхв как две капли воды походил на капитана Сварцова. — А ныне в очью пожаловал!
Подобравшись, по-собачьи скакнул навстречу. Натянулись, удерживая, входящие в спину провода, и волхв закачался на них, точно паук в паутине. За ним на экране замерцали и задвигались неясные пока образы, формируясь во что-то новое, цветное, дышащее. Забегали и потекли куда-то вверх белесые искры.
— Служишь кому? — холодно осведомился Хорс.
— Костнице Белой, Пустоглазой, — прогудел волхв. — Ныне хорошую жатву соберет!
Глаза у него были невидящие, пустые. В них, точно в зеркале, отразился могильник. И могильник возник на экране: разрывая истлевшими костями землю, там поднимался мертвяк. Кружились вороны, беззвучно разевая черные клювы. Мехра вскинула каждую из четырех рук, и в каждой руке сверкало по лунному серпу, и с каждого острия сыпалась людова соль.