Лета Триглава

Ершова Елена

— Огневали мы Мехру, — ругался Некрас, припадая к бутылке. — Сколько времени дела правили без лишнего шума, а ныне пожинаем плоды! А все после вашего появления! У-у!

Прятаться у пьяницы-лекаря Хорсу становилось опасно. Даньшу он определил на постоялый двор, оплатив полученными от Некраса червонцами, а сам обустроился в оставленной гробовщиком кладбищенской сторожке.

— Осмотрительнее будь, Яков Радиславович, — шмыгал носом Даньша. — Руки лишился, в остроге побывал, и вновь за старое. Зачем это?

— Призвание

у меня такое, — Хорс трепал парня по голове. — На свет таким появился, таким и уйду. Но не страшись, в Копылове мы долго не задержимся. Да и мертвяки меня не тронут. Я для них не одушевленнее табуретки.

— …и княжьим велением, — гремел трубный голос волхва, — требую каждой семье выдать по серебряному червонцу в Китежскую казну, и по медному — в Копыловскую, дабы отлить из серебра дробь и пули!

Шли по улицам надзиратели, собирая с жителей дань.

Докрасна раскалились плавильные печи, из кузнечных мастерских доносился непрерывный лязг.

По всему городищу запылали костры, и загустел, потянулся прогорклый дым.

Хорс исправно посещал требища. Там оттирался средь напуганного копыловского люда, здесь подсматривал, подслушивал. Боялся, и вправду, не успеть.

Боги вошли в силу: воплотились, окрепли, несли волю через волхвов, и чем громче трубили волхвы — тем всесильнее становились боги, тем чаще будут насылать болезни, будут рождать чудовищ, подтачивая Тмуторокань изнутри. Подобраться бы к волхвам близко — да как подберешься? Вокруг — кольцо огнеборцев, в разломах под столбами ходили-скрежетали шестерни, и сотрясалась земля, рождая и пряча волхвов в ненасытной утробе.

— … а кто пойдет супротив воли княжеской, того колесовать немедля! Так говорим!

Над головами горели огненные шестерни: то Сварг несся по небесному шатру, высматривая смутьянов, и сваржьи псы лизали горячими языками потемневший, опаленный по краям атлас.

— …какой-какой, говоришь? — донеслись сквозь гул да дрожь далекие голоса.

— Вон тот, чернявый! С его приходом-то…

— А малец?

— Поди, рядом оттирается.

Хорс сфокусировал взгляд, различая, как, раздвигая толпу, к нему направляются два дюжих огнеборца с символами черного тмутороканского колеса на панцирях. За их спинами мелькнуло и скрылось опухшее лицо Некраса.

— Не упустите ведьмака! — рявкнул какой-то мужик.

Люд заворочал головами, и Хорс понял: дело дрянь!

Надвинув покрепче шляпу, заторопился прочь — да где там!

Огнеборцы ускорили шаг, отталкивая люд прикладами пищалей да кулаками. На плече сомкнулась чья-то десница.

— Стой! Выползень! — в лицо дохнуло табаком.

Не глядя, Хорс ударил на отмашь, и мужик спиною влетел в толпу. Завизжали бабы, подхватывая отроков.

— Княжьим велением! Стой!

Распихивая люд локтями, Хорс понесся сквозь толпу.

Небесный купол задрожал от грохота пищалей.

Толпу накрыла исполинская тень. Задрав голову, Хорс видел, как огненный коготь Сварга поддел шестеренку, и с жутким скрежетом гигантский обод соскользнул с рельс и повис над требищем, и тень его, как маятник, мерно закачалась туда-сюда.

— Горе люду! Горе! — стенали волхвы, вздымая ладони к бушующему небу.

С криками люд бросился врассыпную. Кто-то упал на колени, осеняя себя охранным знаком и его тотчас вдавила в земляную кашицу обезумевшая толпа.

Лавируя между бегущим людом, Хорс забирал то вправо, то влево.

— Горе!

Выкатившие голубые звезды горели ярко, как Василисины глаза. И были в них надежда, и любовь, и укор.

Помочь Василисе.

Помочь люду.

Добраться бы до волхвов…

— Горе!

Замедлившись, Хорс оглянулся через плечо. Его тотчас же толкнули в грудь — он удержался. В тени колеса и свете блиставиц фигуры бегущих казались ненастоящими, будто кукольными. Будто чья-то исполинская рука дергала за невидимые нити, верша одним богам известную игру.

— Горе всем! И смерть каждому!

Затянутая в железную рукавицу десница ударила наотмашь. Хорс обернулся и руку перехватил. Сжал до костяного хруста. Выстрел грянул совсем рядом, но не причинил вреда. Да и может ли навредить железнику — железо?

Перехватив пищаль за ствол, рванул на себя. Воздух наполнился дымом и порохом, снаряд пронесся над головой и там, достигнув колеса, выбил из обода огненный сноп. Качнувшись в последний раз, колесо-шестеренка окончательно вышло из пазов и ухнуло вниз, с лязгом и грохотом раскроив огнеборцу голову.

Хорса обдало горячим, красным.

Выставив железные пальцы, он ухватил колесо за острую грань. Тяжесть навалилась такая, что ноги Хорса по щиколотки ушли в землю. Из-под ладони били искры: обод все еще продолжал вращение. Занялась огнем сухая трава, и пламя зазмеилось, поползло к охваченному страхом люду.

Кто-то сразу вспыхнул, как факел.

Кто-то выл на одной ноте, силясь встать — и не имея сил встать.

Чужие головы с жутким чавканьем и хрустом давили каблуки.

Охнув, плашмя погрузилась в землю молодая баба: ее косы облепили крупицы людовой соли, ноги смазматически подергивались, точно в посмертии она продолжала свой мучительный бег.

Поднатужившись, Хорс толкнул колесо от себя.

Спешащий к нему огнеборец едва успел отскочить в сторону, и колесо, грохоча, помчалось к железным столбам, на которых восседали волхвы. За ним, по оставленной борозде, едва выдирая ноги из грязевой каши, помчался сам Хорс.

Чем ближе к провалу — тем почва становилась тверже.

Чем ближе к провалу — тем жарче разгорался огонь, поглощая край неба и высушенную траву.

Столбы уже ввинчивались под землю.

Хорс поднажал.