Леся и Рус
Шрифт:
— Что я это знаю?
Кивает.
— Ты писала мне письма в армию, забыла?
Теперь она точно ошарашена. Я никогда не говорил, что читал их. Все до одного. И что эти письма порой даже выжить помогали, когда становилось совсем тошно. А еще они все лежат в сейфе в моем доме в Инсбруке рядом с обручальными кольцами, которые я купил еще в той, прежней жизни, где был фонтан, незабудки и счастье в любимых зеленых глазах.
— Ты их читал...
— Конечно. Кто это написал? — спрашиваю без перехода.
— Олег Леонов, мой компаньон.
Леонов...Задумываюсь, постукивая
Леонова Ольга Михайловна, тридцать пять лет, мать-одиночка, сыну два года, зовут Ярослав. Отцом в свидетельстве о рождении записан Корзин Сергей.
— Твою мать, — ругаюсь сквозь зубы и тут же ощущаю на себе горячий взгляд.
Вытряхиваю себя из мыслей и смотрю на притихшую у дверей Ксанку. А она неотрывно пялится на меня. Только сейчас соображаю, что стою совершенно голый и все еще мокрый. Крупная капля стекает по виску, вдоль артерии на шее, по груди и вниз...туда, где наливается кровью член. Потому что Ксанка неотрывно следит за стекающей каплей и я горю под ее потемневшим от желания взглядом.
— Защелка, — говорю неожиданно хрипло. Проклятье, я хочу ее до одури. Взять, присвоить, заклеймить. Показать ей, наконец, кому она принадлежит. Подхватить ее под попу, ощутить ее упругость, сжать эти соблазнительные полушария до тихого стона и позволить Ксанке длинным ногам обвить себя. И уронить на свой вздыбленный член, сжирая ее крик губами, глотая ее стоны, потому что за стенкой спит наша дочь. А потом насаживать ее на себя по самые яйца, которые болезненно сжимаются, когда Ксанка поворачивает защёлку, отсекая нас от внешнего мира.
— Рус, — шепчет, стягивая с себя блузку и распластавшись по двери. — Пожалуйста...коснись себя…
Ее слова точный разряд в член.
— Я хочу… — сглатывает, — хочу...видеть.
— Что ты хочешь видеть, малышка? — спрашиваю, а желание сжать член почти нестерпимое.
Она зажмуривается на мгновение и сейчас так похожа на ту девчонку, что боялась собственных желаний. На ту, что краснела от слова секс и член.
— Трахни себя для меня, — просит, распахнув свои невозможно зелёные глаза.
Это гораздо больше того, на что я рассчитывал. Что ж, моя девочка больше не боится своих желаний, но по-прежнему так мило стесняется. Улыбаюсь, видя, как срывается ее дыхание. Грудь тяжело вздымается и опускается. Запрятанная в кружево лифчика, под которым соблазнительно топорщатся нежно-розовые соски. Черт, а ведь она почти одета и возбуждена до предела: дрожит, сводит ноги, но не делает ничего. Улыбаюсь. Ладно, родная, в эти игры можно играть вдвоем.
— Я тоже хочу видеть, как ты ласкаешь себя. Давай, Сашенька, покажи мне себя.
— Я не могу, — почти плачет.
— Я помогу, — в один шаг оказываюсь рядом.
Расстегиваю ее джинсы, опускаюсь на одно колено, касаясь губами ее живота. Она вздрагивает и втягивает живот. Опускаю штанины до колен, а языком ныряю в ямку пупка. Самым кончиком ощущая, как по нежной коже рассыпаются мурашки. Ладонями удерживая ее за бедра. Потому что её колотит так сильно, что я всерьез трушу, что она не выдержит этой игры. Но…
— Сними уже их к черту, — рычит моя девочка,
— Бля, Сашка...
Ее ладошка ложится на мое плечо, оглаживает мой шрамированный узор в унисон движениям моих пальцев. Я опускаюсь до ее ступней, и она легко выступает из штанин. Тянет меня наверх. Прижимается промежностью к члену, трется в нетерпении.
— Кажется, я передумала, — шепчет и накрывает губами мой сосок, втягивает его в рот и тихо урчит от удовольствия.
А я сейчас точно рехнусь, потому что её язык ласкает сосок, зубы слегка прикусывают и я реально готов кончить только от этого.
— Прости, маленькая, — хриплю, подхватывая ее под попу. Впечатываю в дверь и впиваюсь в ее губы. Так, как хотел с того самого момента, как она вышла на крышу в ту ночь, когда выиграла свое очередное громкое дело. В ту ночь, когда я снова пригласил ее на свидание. Позвал перешагнуть через пропасть. Всего тринадцать шагов…
Сейчас между нами нет ничего: никаких преград и недомолвок, а с остальным мы справимся, если выберемся после цунами страсти, что накрывает не по-детски.
— Мне страшно, Рус, — обжигает дыханием ухо, скрещивая ноги на моей спине, прижимаясь так тесно, что я обнаженной головкой члена ощущаю, как пульсирует ее клитор. В голове шумит, все связные мысли перекрывает только одна: войти до упора и вытрахать из нее все страхи и всю дурь, что она себе напридумывала в очередной раз. Но...всегда есть это гребаное «но».
— Не бойся, родная, — трусь носом о ее влажный висок, — я с тобой и больше никуда не исчезну. Веришь?
— Да, — выдыхает и сама опускается на мой член. — Верю, — приподнимается, крепко обняв меня за шею. Почти выпускает на волю изголодавшийся по ней член, и снова садится, принимая меня в себя так глубоко, что я задыхаюсь. Это, сдохните все демоны, словно догнать свой мираж, очутиться на краю мира и заглянуть за линию горизонта. Увидеть чудо и рассыпаться звёздами по ночному небу. Быть в ней, словно окунаться в горячий шелк: так нежно и мучительно больно. Потому что мало. Ее мало. Этих аккуратных, сводящих с ума движений. Этих стонов и острых зубов на коже.
Она такая узкая, что мне кажется, я просто нахрен порву ее, если позволю себе потерять контроль.
— Просто верь мне… — шепотом.
Прижимаю ее к себе одной рукой, другой срываю с вешалки банный халат, бросаю на теплый кафель и укладываю на него Ксанку.
Она хнычет, подаваясь навстречу моему члену, вышедшему из ее горячей тесноты.
— Саша, — говорю, закинув ее ножки себе на плечи. Подвожу блестящую от ее соков головку к припухшим половым губкам. Нежные, словно бархат, изнывающие и истекающие желанием, они так и манят, чтобы погладить их языком, слизать их нектар. И я обязательно вылижу ее всю, но не сейчас. Сейчас у меня совершенно другие планы. — Если я сейчас войду, то не смогу остановиться. Слышишь меня?