Леся и Рус
Шрифт:
Умываю лицо дождевой водой, упираюсь лбом и ладонями в ствол старой липы. Дыхание рвет по швам легкие, а кто-то дергает за майку.
Резко оборачиваюсь. Она стоит в шаге от меня и снова гладит чертову кошку. Тоненькое платье насквозь промокло и висит на ее хрупкой фигурке бесформенной тряпкой. Волосы взъерошены, а дыхание частое-частое. Снова убегала? От кого на этот раз? Клякса в ее маленьких ручках довольно урчит, не обращая внимания на дождь. Черт! Дождь...и она...такая маленькая, промокшая и...моя.
Приседаю на корточки напротив, не отпуская внимательный взгляд.
— Промокнешь, — и протягиваю ей руку, хотя должен хватать в охапку и отогревать. Но...она аутистка и вряд ли мои резкие движения добавят очков в ее карму. Поэтому вот так...под проливным дождем, дрожащей рукой я ощущаю тепло ее маленькой ладошки. И боль взрывается внутри, иссекая осколками, разрывая в хлам все то, что еще жило внутри меня. И я закусываю губу, захлебываясь криками собственных демонов.
А она...вдруг выпускает из рук Кляксу, которая тут же прилипает к моим ногам, трется, требуя ласки, и обнимает меня так крепко, что я едва удерживаюсь на ногах. Прижимаю ее к себе так крепко. Моя родная. Моя хорошая. Моя...дочка.
Новая вспышка молнии слепит, и я зажмуриваюсь до ярких кругов перед глазами, потому что все это кажется неправдой. Я не понимаю, что происходит, но ухо опаляет детское дыхание, а следом тихое и надломленное:
— По-мо-ги…
Рывком поднимаюсь на ноги и иду в дом, боясь, что неправильно расслышал, померещилось, игра воображения и звуков грозы. Аутисты не говорят, не смотрят в глаза и не просят помощи.
Вхожу в дом, захлопываю за собой дверь. Ставлю Богдану на пол и сейчас, в свете лампы вижу то, что прятала в своей темноте ночь и холод ливня. Ссадины на лице. Их много, словно Богдана пропахала своей мордашкой по битому стеклу. И платье не платье вовсе, а лохмотья какие-то и рваные следы на светлой ткани, темные пятна: не то грязь, не то кровь. Сглатываю горькую злость с противным до тошноты страхом.
— Богдана, — зову, и она вздрагивает, пятится назад и мотает головой. И тут же всхлипывает, когда мокрая ткань путается в ее...босых ногах. Что за херня тут творится?
— Ладно, — вздыхаю, примирительно вскинув руки. — Не нравится Богдана, — и снова рывок назад и выставленная вперёд ладошка. Черт, что же случилось, что она даже собственное имя боится? — Земляничкой будешь? — ведь ты так похожа на свою мать. — Землянику любишь?
Качает головой.
А следом:
— По-мо-ги…
И ветер воет в черной пустоте. Огромная дыра в ничто, где надрываются мои демоны. И голова раскалывается. Нужно лекарство, иначе накроет по первое число. Только...нельзя бросать ее. Никак нельзя.
— По-мо-ги, — и протягивает мне кулачок. Осторожно продвигаюсь к ней на полшажочка. Богдана разжимает пальчики и роняет мне на ладонь раскрытый медальон. Смотрю на украшение: серебряный домик, ручная работа, очень искусная. А внутри маленькое фото и гравировка. Вода стекает по лицу, размывает снимок и буквы. Стягиваю с вешалки куртку, вытираюсь и кажется, подыхаю просто на месте. В медальоне моя фотография. Чёрно-белый снимок, где я с большим трудом пытаюсь быть серьезным, потому что Ксанка просила не ржать, как идиоту. И пока я пытаюсь понять,
— Помоги, па-па, — и падает, как подкошенная, прямо мне в руки.
Ее слова звенят в ушах, заглушая дикую какофонию демонов, загоняя их по темным углам. Ее надломленный голосок, такой тихий, угасающий. И она сама такая хрупкая, словно хрустальная. Я держу ее на руках, прижимая к себе, пытаясь растормошить и...ничего не могу сделать. Паника обнимает ледяными пальцами, звенит позвонками, вынимая их по одному...выбивая почву из-под ног. Паника сжимает в кулак сердце, хрустит ребрами и распугивает к чертовой матери всех демонов, которых десять лет психушки так и не усмирили.
Опускаюсь на колени, легонько встряхиваю Богдану. Но та словно тряпичная кукла поднимается и опадает. Безвольная. Сломленная. С изрезанным лицом. Бледная. Словно неживая. И мир плывет перед глазами.
Боль прожигает раскалёнными иглами, впрыскивает в застывшие вены дозу адреналина. Бросаю взгляд в сторону и выхватываю мутным взглядом рыжий комок, впившийся в лодыжку. Встряхиваю головой, отгоняя суку-панику.
— Клякса, брысь, — шиплю на кошку. Та смотрит недоверчиво, не разжимая хватки. Боль отрезвляет. Умная тварь, надо же. — Брысь, я сказал! — рявкаю.
Поднимаюсь на ноги и в гостиную. Укладываю Богдану на диван, на шее нащупываю пульс. Сильный, ровный. Это хорошо. Облегчение подкашивает колени и я опускаюсь на пол, но тут же срываюсь с места. Нахожу телефон, попутно прихватываю ножницы. Осторожно разрезаю платье, снимаю с Богданы и закусываю губу, потому что полное дерьмо. И мои демоны рвут поводки и ошейники, скалят свои пасти, потому что её узкая спина в ссадинах и царапинах. И я хочу убить того, кто сделал это с моей девочкой. В аптечке нахожу нашатырь, бинты, перекись. Возвращаю Богдану в сознание. Она громко чихает и жмурится, как Клякса, развалившаяся на подушке рядом. А потом вдруг вся подбирается, подтягивает к животу коленки и перехватывает мое запястье с флакончиком. Я сказать ничего не успеваю, а она, как заправская ищейка, втягивает своим маленьким носиком мой запах и моментально расслабляется.
Усмехаюсь, ловя себя на мысли, что эта малышка не только внешностью в маму пошла, но и повадками. Видимо, последнее тоже в ДНК записано, как на жёсткий диск: закодировано и запаролено.
— Тебе нужно переодеться... Звёздочка, — говорю почти шепотом. Малышка улыбается и открывает глаза, невозможно зелёные, сочные, как созревшая “антоновка” и даже привкус на языке кислит. Только поэтому не сдерживаю улыбки, хотя у самого внутри все в клочья и ярость рвет жилы.
Пока я помогаю Богдане переодеться, осматриваю ее ссадины. Осколков не видно, но я же не врач. У меня даже пальцы дрожат, когда я обтираю их перекисью. А моя маленькая храбрая девочка даже не морщится, только каждый раз чуть вздрагивает. Закончив, заворачиваю ее в одеяло. Врачу ее все равно показать надо и немедленно. Махровым полотенцем вытираю ее волосы, закручивая на голове невиданных размеров чалму, отпаиваю липовым чаем с медом.