Лесные дали
Шрифт:
Да, на берегу Белого пруда разбила свой бивуак группа молодых людей. Они поставили брезентовую палатку, срубили у пруда молодой красавец кедр, из душистых ароматных ветвей его настелили в палатке постель. Они уже успели поужинать. Хрипел транзистор, подвешенный на березовом суку, - его никто не слушал. На самом берегу пруда, на срубленном и общипанном стволе кедра, сидела пара. Чернобородый парень в черном свитере лениво бренчал на гитаре, ему подпевала хриплым голосом большеглазая девица. У входа в палатку валялась обувь, видно, там был кто-то еще. Тлел костер. В сторонке была заготовлена большая куча сухого хвороста: должно быть, для ночного костра.
Ярослав уже пожалел, что не взял с собой Леля. Он даже хотел, прежде чем разговаривать с ними, сходить
– Вы срубили кедр?
– с трудом сдерживая гнев, спросил Ярослав, глядя на бородатого.
Тот резко ударил по струнам гитары, презрительно оттопырив алую губу, осмотрел Ярослава снизу вверх. Прогнусавил:
– О ком вы, гражданин, толкуете?
– Не о ком, а о чем. О срубленном кедре я вас спрашиваю.
– О кедре? Ася, ты не знаешь, что такое кедр?
– дурашливо кривлялся бородач, скаля крепкие ровные зубы.
– Кедр - это дерево, на котором вы сидите.
– Ася, оказывается, эта ароматная дубина называется кедром. А мы и не знали. Почему ж, в таком случае на нем не было орешков? Или были? Ника!
– прокричал он в сторону палатки.
– Глянь-ка! На кедровых ореха лежите.
– У вас совесть есть?
– голос Ярослава дрогнул. Он понимал, что разговаривать здесь с ними не имеет смысла. И все же не мог вот так молча повернуться и уйти.
– Совесть?
– Бородач лениво поднялся, кривляясь, засунул обе руки в карманы штанов, будто что-то искал там, и снова крикнул уже куда-то в пространство: - Ленька! Ты не брал мою совесть? Вот гражданин художник требует нашу совесть.
– Я лесник. И вы на моем участке совершили преступление: срубили кедр. Понимаете, кедр загубили, - проговорил Ярослав.
– Ника, Лень! Вы слышите?
– снова дурашливо заорал бородатый.
– Местное начальство объявляет нас преступниками, врагами природы.
Подошел вразвалку вышедший из кустов длиннорукий блондин, блеклоглазый, с редкими зубами, мутно посмотрел на Ярослава, процедил:
– Искупаться в этой луже желаешь?
– кивнул на пруд, к которому стоял спиной, и уперся в лицо Ярослава тупым бычьим взглядом. Ярослав принял вызов, выдержал его взгляд. Проглотив сухой комок, подступивший к горлу, он хотел быстро повернуться и уйти, но представил себе их издевательское улюлюканье вслед, ответил:
– Не пугай. Не таких видел.
Он стоял между двумя бездельниками, у которых чесались руки. Им нужен был хотя бы маленький предлог, чтобы пустить, в ход кулаки. Леня - так звали блеклоглазого - бесцеремонно и неторопливо взялся за ремень этюдника, висящего через левое плечо, и попытался сорвать его силой. Он не ожидал сопротивления. Ярослав, не говоря ни слова, ударом в челюсть опрокинул его в пруд. Они, наверно, не ожидали такой быстрой реакции тихого на вид лесника: бородач сначала отшатнулся, но, когда его приятель уже барахтался в воде, с возгласом: "Ника! Наших бьют!" - он бросился на Ярослава, как баран, выставив вперед черную волосатую голову и рассчитывая на помощь приятеля в палатке. Но тот не спешил. Ярослав хотел таким же манером опрокинуть бородатого и бежать домой, потому что силы были неравны. Но бородатый нагнул голову, и кулак Ярослава угодил ему в нос. Тот отшатнулся, но не упал, а только схватился рукой за лицо и вдруг ужаснулся, увидев на руке свою кровь. Крови было много, густой и липкой. Она текла по усам и бороде, капала на свитер, и ему показалось, что он вообще истекает кровью. Тогда он в ужасе взревел, раненым зверем метнулся к палатке, схватил ружье и с расстояния полсотни метров выстрелил в быстро уходящего Ярослава. Ружье было заряжено мелкой дробью, и Ярослав упал между кедром и березой.
Цымбалов заканчивал последнюю главу романа о Сергии Радонежском. Работа шла медленно - две, а то и одна страничка в день. Он сам поражался: впервые за творческую жизнь он охладел к почти готовому своему
Дочь пришла из института раньше обычного, в два часа. Надежда Антоновна обрадовалась: не придется второй раз обед разогревать. В руках Катя держала письмо, только что извлеченное из почтового ящика.
– Отцу?
– спросила Надежда Антоновна. К читательским письмам здесь привыкли: они шли почти ежедневно. Катя кивнула и прокричала:
– Тебе, папа.
Почерк был Цымбалову незнаком, но обратный адрес на конверте и фамилия "Рожнов А. В." насторожили, и настороженность эта быстро превратилась в волнение, тревогу, предчувствие беды. Он взял письмо и пошел в кабинет, удивляясь своему волнению. Руки его дрожали.
Да, слепое предчувствие не обмануло.
Старый лесник сообщал о тяжелом ранении Ярослава. Цымбалов читал письмо стоя. Неровные строки расплывались, точно в тумане, и входили в сознание лишь отдельными фразами: "Стреляли, изверги… Они молодой кедр загубили…" Предполагают, что это "приезжие, те, что иконы в селе скупали".
Цымбалов сел в кресло и снова перечитал письмо. Перед глазами стояли слова: "…изверги… иконы в селе скупали…"
Вошла дочь, позвала обедать. Он смотрел на нее рассеянным, отрешенным взглядом, держа в руке письмо. Казалось, он не понимает, чего от него хотят. Катя обратила внимание на его странный взгляд, спросила:
– Интересное письмо?
Он позволял дочери и жене просматривать письма читателей, адресованные ему.
– Страшное, Катюша… В человека стреляли, в лесника. Понимаешь, Катюша?
Он встал, отдал дочери письмо и пошел в кухню: там они обедали.
Ел без аппетита. Надежда Антоновна охала, возмущалась:
– Да что ж это за люди - убить человека ни за что ни про что.
– А их найдут?
– спрашивала Катя.
– Непременно. Должны найти, - уверенно отвечал Николай Мартынович.
– Борис Васильевич говорит, что нераскрытых преступлений сейчас бывает ничтожно мало. Рано или поздно - уголовный розыск находит преступника.
Борис Васильевич Николаев - генерал милиции, давнишний товарищ и поклонник таланта Цымбалова, работал в Министерстве внутренних дел.
Цымбалов съел полтарелки грибного супа, запил кружкой ядреного хлебного кваса, который постоянно делала Надежда Антоновна. От второго блюда отказался, но из-за стола не выходил, пока не закончат обед жена и дочь. Мысли его витали по лесным полянам где-то там, откуда только что пришла печальная весть.
Думы о трагедии у Белого пруда наседали, окружая его плотным кольцом, надсадные, как бессонница, от них нельзя было отмахнуться, и Цымбалов питал единственную надежду - избавиться бегством, которое позволит ему отвлечь себя, чем-нибудь иным занять мозг. Он стоял у окна спиной к дочери, окно выходило в тихий переулок, в котором помещалась старинная, недавно реставрированная как архитектурный памятник церквушка. Цымбалов любовался изяществом строгих линий и пытался представить себе зодчего и мастеров-каменщиков того далекого времени. Серебристая луковица купола, увенчанная крестом, купалась в небесной синеве, сверкая на солнце. Купола напомнили ему другие церквушки, тоже недавно реставрированные, - у гостиницы "Россия". Тогда он неожиданно предложил дочери, не оборачиваясь от окна: