Лесные дали
Шрифт:
Сегодня в конце дня Тимофей Чур распил на двоих поллитровку и теперь предавался воспоминаниям давно минувших лет, когда он был молод, служил в гвардии, участвовал в боях, был дважды ранен. Сильва сидела рядом, задорно виляла хвостом, вострила уши, но не пела, потому что пел сам хозяин, а петь дуэтом
– Пламенный гвардейский привет начальству. Прошу садиться. Я вам сейчас сыграю чего пожелаете. Про дорогу хотите?
– И запел:
– Не хотите про дороги? И не надо: потому как по нашим дорогам далеко не уедешь. Сейчас на них пыль, а скоро будет грязь и туман. Верно говорю, начальник?
Ярослав присел на бревно, а Кузьма Никитич продолжал стоять, с улыбкой говоря:
– Да ты, Чур, оказывается, не человек, а произведение искусства. Тебя бы вмонтировать в раму - и в Третьяковку, в Москву.
– А что? Можно и в Москву. Чем плохой экспонат? В ремесельном морячок один рисовал, - заговорил словоохотливый Чур.
– Ворону чайкой звал, комнату - каютой, а козырек у кепки - форштевнем. Чудак был. А рисовать умел. У него талант, вроде как у Ярослава. Только Ярослав - человек. Это совесть человеческая.
– Он обнял Ярослава одной рукой и продолжал, мотая лохматой головой: - Мы тебя любим и ценим. Ты солдат и честный человек. Критикуешь начальство - и правильно делаешь. Умный начальник не должен бояться критики, а должен бояться подхалима, елки-палки. А Погорельцев наш так глуп, что сам своей глупости понять не может.
– Это почему же… - начал Кузьма Никитич, и Чур не дал ему закончить:
– А потому, что все норовит других уму-разуму учить. Это первая примета глупости. Умный любит учиться, а глупый - других учить.
Ярослав обратил внимание на его шрамы, кивнул на грудь:
– Я вижу, вас не только моряк расписывал…
– И фашист. Вот это под Мценском осенью сорок первого. А это на Днепре в сорок третьем… Орден Славы получил.
– Эх, Тимофей, Тимофей, - заговорил Кузьма Никитич.
– Гляжу я на тебя и думаю: человек-то ты хороший, да сгубила тебя проклятая водка.
Ярослав слушал старого солдата и видел совсем другого человека, непохожего на того, каким он знал его до сего дня. Тимофей Чур снова независимо растянул мехи и запел:
Враги сожгли родную ха-а-ту-у,Сгубили всю его семью.Куда ж теперь пойти солда-а-ту-у,Кому нести печаль свою?..Пел самозабвенно, и на багровом лице его, освещенном косыми лучами, отражалась вся скорбь ветерана Великой Отечественной, та испепеляющая душу скорбь, которую не властны погасить годы. Пропев два куплета, он умолк и сказал, вытирая
– Мотив мне не нравится. Зато слова… Уу-х! Все нутро выворачивают. Вот бы Чайковский воскрес - он бы такой мотив к словам сочинил… Уу-хх!
И снова лихо рванул мехи:
– Давай веселей.
Запел надтреснутым сухим голосом:
Вьется дорога длинная,Здравствуй, земля целинная,Здравствуй, простор широкий,Весну и молодость встречай свою.Проходящие с поля женщины спешили домой, не останавливаясь, лишь роняли безобидные слова:
– Во дает. И радио не надо.
– И телевизор ни к чему. Можно продавать.
Мужчины останавливались, подшучивали, ребятня толпилась вокруг. Но вот пришла с работы жена его, разбитная женщина с худым усталым лицом, взяла за руку, сказала властно:
– Ну хватит горло надрывать. Сборище устроил. Пошли в дом.
И увела его, оборвав недопетые песни. Люди расходились по домам. И только Алла пожалела, что так быстро оборвались песни Тимофея Чура, колышущие покой мягкого августовского вечера.
Подходя к дому, она увидела на крыше Погорельцева и Саню Хмелько, поправлявших телевизионную антенну. Неделю назад полосой прошла буря, потрясла яблони в садах, поломала подгнившие деревья, кое-где порвала рубероид и толь на крышах, а у них повалила антенну. А без телевизора скучно жить Валентину Георгиевичу, телевизор - его слабость, его любовь, университет, отдых, одним еловом, вторая жизнь.
И оттого, что Погорельцеву помогал сын Филиппа Хмелько и что Погорельцев не может и дня жить без телевизора, Алла почувствовала какую-то унизительную неприязнь к мужу и подумала: "Нет, не будет он переживать мой уход. В телевизоре найдет забвение и покой".
Она вошла в дом и вдруг ощутила беспредельную тупую усталость. Нужно было готовить ужин, а она опустилась на тахту и уставилась неподвижным взглядом в ландыши на стене. Они казались живыми, даже как будто пахли. Эти ландыши, написанные Ярославом, ее ландыши, никогда не завянут, они вечны, они навсегда.
Вошли Погорельцев и Хмелько, включили телевизор. Передавали футбольный матч.
– Порядок!
– восторженно воскликнул Погорельцев.
– Мы с тобой, Саня, будем смотреть футбол. Аллочка, у тебя найдется чего-нибудь закусить?
– Голос мирный, а взгляд даже как будто виноватый.
– Будете ужинать, - сухо сказала Алла и вышла на кухню. Ей хотелось тишины, пусть даже непрочной, той, которая бывает перед грозой.
Алла почистила молодой картошки, поставила отваривать на плиту, разделала селедку, достала малосольных огурцов. Потом сделала салат из помидоров и репчатого лука, приправила укропом и петрушкой, залила подсолнечным маслом. И стала ждать, когда сварится картошка. А Погорельцеву не терпелось: он даже от футбола отвлекся, заглянул на кухню:
– Ну как?
– И, увидав закуску, воскликнул: - Порядок. Саня, можно начинать! Мы где будем, на кухне или там?
– вопрос относился к жене.