Лесной фронт. Дилогия
Шрифт:
— Генрих, отойдем, — сказал я, когда мы решили, что ушли уже достаточно далеко.
Мы отошли в сторону, я устало присел под деревом и вытянул гудящие ноги.— Рассказывай давай, как это вас в тот сарай занесло?
Генрих оглянулся на своих товарищей по несчастью, потом бросил опасливый взгляд на подошедшего Антона, который так и не сводил с него глаз, посмотрел на Яна и только тогда начал свой рассказ:
— Мы, пан офицер…
— Товарищ командир, — машинально поправил я.
— Так, товарищ
— Суки! — зло сплюнул Антон, присаживаясь рядом. — Бить этих немцев надо так, чтоб род их весь под корень…
— Антон! — Я смотрел на него, пока он не опустил глаза и не отвернулся.
— Зачем же всех, пан… товарищ? — отозвался Генрих. — Нацистов бить надо. А немцев за что? Не все же немцы — нацисты. Я тоже немец…
— Как так? — снова насторожился Антон. — Ты же говорил…
— Ну да, — согласился Генрих, — я — еврей. Но родился и вырос в Дрездене. Это на востоке Германии. А потом, в тридцать шестом году, когда жить там совсем невозможно стало, переехал в Прагу. Когда и туда нацисты пришли — снова перебрался. Сначала в Варшаву, а оттуда — в Ровно. А с тридцать девятого года в Гоще живу…
— Значит, немецкий знаешь? — оживился я.
— Так, па… товарищ, — кивнул Генрих, — знаю. А еще знаю чешский, польский, украинский и русский языки.
— Чем ты занимался до войны? И почему из Ровно в Гощу перебрался?
— Магазин у меня был. Торговал всякой хозяйственной мелочью. И в Дрездене, и в Праге, и в Варшаве, и в Ровно магазин держал. А потом, когда Советы пришли… — На этих словах Генрих как-то опасливо на меня глянул и втянул голову в плечи. — В общем, ваши ж не приветствовали коммерцию. И дом у меня забрали. Пришлось в Гощу переселиться. А куда еще идти было? Вся Европа под нацистами… А там в школу учителем устроился. Так и жил, пока и сюда они не добрались.
— А почему на восток, за нашими, не ушел?
— Не успел, — снова понурился Генрих. — Все не верил, шо гитлеровцев аж сюда пустят. А потом уже поздно было…
— Хорошо. Продолжай.
— А шо продолжать? Собрали они евреев в Гоще и по окрестным селам и заставили работать.
— Почему вас мало так? — спросил я. — Всего четыре человека на лесопилку? Или евреев больше не набралось?
— Как не набралось? Кто годный для такой работы был — больше десятка набрали. Только не одна ж эта лесопилка в округе. Вот и раскидали нас. Мы ж вместо тягловой скотины на той лесопилке были. Нам даже топоры не доверили. Лес валили мужики с хуторов — не знаю, вольные или их тоже заставили, потом мы вчетвером бревна тащили к лесопилке, а тут уже другие с ними работали. А на ночь нас в сарае запирали…
— Понятно. Ян, иди сюда! — Когда Ян подошел, я спросил: — Что про Генриха рассказать можешь?
— Та Генриха я уже давно знаю, — сразу ответил Ян. — Он через улицу от меня жил. Правду говорит — учителем у нас в школе был.
— А об остальных что скажешь? —
— Филипп Гроссман из Тереньтево. Это тот, который справа сидит, — начал заочно знакомить меня со своими товарищами Генрих. — Он до войны держал скобяную лавку. Алик Мец, который посередине, — из Виткова. У него там шинок был…
— То тот Мец, шо на ярмарку в Ровно горилку продавал за поляков? — вклинился Ян и, дождавшись утвердительного кивка, добавил: — Знаю такого.
— А третий — Семен Зельц. Говорит, со Львова отступал вместе с Советами, да не успел. Прятался на хуторе каком-то, пока его полицейские не нашли.
— Расскажи об этом Зельце подробнее, — попросил я.
— Та я его увидел, только когда нас в Гоще согнали всех. А так… Работал, как и все. И били его, как всех. Говорил еще, жену у него бомбой во Львове убило.
Итак, что мы имеем? Есть Генрих, уроженец Германии, за которого мог поручиться Ян. Если он согласится присоединиться к отряду — его знание языков открывает новые, интересные перспективы. Еще двоих Генрих знал до войны. Плюс одного из них знает Ян. Остаются вопросы только к третьему. Могли ли его подослать? А зачем? Следить за тремя забитыми евреями, которые таскают бревна на лесопилку? Вряд ли кто-то мог предполагать, что их освободят. Враг здесь еще непуганый и о партизанской угрозе только начинает подозревать. То, что троим из четверых можно доверять, — это факт. К немцам они не пойдут в любом случае. В первую очередь — из-за национальности. Они же прекрасно знают, как фашисты обходятся с евреями. Так что если присоединятся к нам, то воевать будут хорошо. А люди мне сейчас нужны. Очень нужны! Но Зельц этот… Отпустить его на все четыре стороны? Мне сейчас каждый человек дорог, и отказываться от потенциально хорошего бойца — глупо. Взять в отряд? А если провокатор?
Я отправил Генриха к остальным.— Ян, что насчет четвертого думаешь? Который Зельц.
— А шо с ним? — не понял тот.
— Думаю предложить им вступить в отряд. Идти этим евреям все равно некуда, а нам бойцы нужны. Генриха ты знаешь. Так?
— Знаю, — подтвердил Ян.
— А он знает еще двоих. За них можно не беспокоиться. А вот четвертый… Никто его не знает. Надо бы проверить как-то.
— А шо проверять? Сними с него штаны и проверь!
— Как это «сними штаны»? — Я во все глаза уставился на Яна. — Что там проверять?
— Так они ж, евреи, обрезанные все!
Я хлопнул себя по лбу. Как можно было не догадаться? Евреям же обрезание делают! Никакой провокатор на такое не пойдет. Точно! Хотя, может ведь быть и выкрест какой-нибудь. По национальности еврей, а по вере — скажем, католик, раз из Львова. Тогда он необрезанный. Ладно, проверим — тогда и думать будем.
— Ну что, товарищи евреи, — приняв решение, я подошел к так и сидевшей четверке освобожденных невольников, — предлагаю вам вступить в наш отряд. Идти вам ведь все равно некуда. А если попадете снова к немцам, то в лучшем случае для вас все закончится в лагере. И то еще неизвестно — лучше ли лагерь, чем расстрел на месте. А здесь я вам обещаю возможность отомстить. И за себя, и за многих других. Что скажете?