Лесной фронт. Дилогия
Шрифт:
«Нет, — я покачал головой, следуя своим мыслям, — давай-ка подойдем к этому с другой стороны. Как можно подъехать к Сенному? С севера — сразу же отметаем этот вариант. На севере к селу примыкает лес, в котором, немцы знают, есть партизаны. Да и откуда там взяться карательным частям? Там леса чуть ли не до самой Белоруссии. Запад, восток или юг. Дорога, входящая в Сенное с востока, тоже проходит через лес. Гораздо разумнее для немцев объехать этот лесной массив южнее. Через Коросятин или, петляя, грунтовками через поля. В любом случае и те грунтовки, и путь через Коросятин указывают на южную дорогу из Сенного — полевые грунтовки вливаются в дорогу метров на пятьсот южнее села, и путь через Коросятин — та самая южная дорога
Таким образом я гадал почти до самого Коросятина. Ребята, видя на моем лице отражение напряженных раздумий, меня не беспокоили, за что я был им очень благодарен. И все-таки я так и не был на все сто процентов уверен в том или ином варианте. Хоть монетку подбрасывай! Я улыбнулся, поняв, что воспринимаю вариант с монеткой вполне всерьез. В конце концов, я остановился на южном въезде в Сенное. Почему? Если немцы боятся партизан, то они постараются избегать лесов и выберут ту дорогу, на которой сложнее всего организовать засаду. А южная дорога идет через поля. Кроме того, удобно подъехать по шоссе к Гоще, переправиться через реку и по хорошей дороге свернуть на север. А дальше — уже по прямой. Значит, там мы и подождем карателей. Приняв решение, я почувствовал некоторое облегчение. Идиот! Какое облегчение? От того, что сам голову в петлю суешь? Сплюнув, я постарался прогнать от себя подобные мысли. Если на моей совести повиснут десятки жителей Сенного — повиснут в прямом смысле, пусть даже их повесят руки карателей! — то я тогда точно в петлю полезу. Тоже — в прямом смысле.
К минному полю мы вышли, когда уже рассвело. Легко сказать — «вышли»! За неполную ночь нам пришлось одолеть около десяти километров, два из которых — по лесу. Бегом по лесу, стараясь не переломать ноги. Пять минут отдышаться, и бегом по полям, чуть ли не перемахивая одним прыжком через изредка попадающиеся дороги. Слава богу, наши враги уже пуганые — ночью малыми группами стараются нигде не появляться, а большим группам на этих третьестепенных дорогах делать нечего. Так что никаких последствий нашего рывка, кроме гудящих ног и ноющей печени, не было. Зато последствиями грозил наступивший день — чтобы не тратить времени на пробежку к минному полю из ближайшего леска, расположенного более чем в пяти километрах, и не пытаться потом извлечь из земли и разрядить мины трясущимися от усталости руками, я решил провести день где-то в укромном местечке среди полей. Благо рельеф позволял спрятаться. Но ведь тот овражек — пять метров на три, — пусть и заросший непролазным кустарником, все равно не лес… А в двадцати метрах уже белеют педантично расставленные таблички, на которых, готов поспорить, написано что-то вроде «Ахтунг! Минен!». Еще метров пятьдесят — небольшая грунтовка, в километре от которой проходит уже приличный тракт. Вот по этому тракту и частью по грунтовке с рассветом началось движение.
— Командир, смотри какая колонна! — шепчет Селиванов.
— Вижу, — отвечаю я. — Значит, не восстановили еще полностью тот мост!
По тракту ползет на восток нескончаемая череда грузовиков, шныряют туда-сюда юркие мотоциклы. Только бы никому не пришло в голову заинтересоваться нашим овражком! Понимаю, что вряд ли немцы попрутся к нам через минное поле, но все равно душа уходит в пятки, а в голове бьется «Только бы не…».
— Танки, командир! — шепчет Денисенко.
— Вижу, — повторяю я, наблюдая за ползущими в туче пыли нелепыми гробами. Вроде «двойки»?
— А это что? — Селиванов аж привстал. — Наши?!!
Позади танковой колонны идут три танка, по силуэтам отличающиеся от остальных.
— Наши
— Трофейные, — подтверждаю я, вспоминая фотографии тридцатьчетверок с крестами на башнях, которые видел в будущем.
— Как это — «трофейные»? — переспрашивает Шпажкин.
— Вот как «парабеллум» у меня трофейный, — ответил я, — так и наши танки у них…
Еще пару минут мы наблюдали за дорогой, а потом я опомнился:— Так, бойцы, чего разлеглись здесь всем табором? У кого есть чем писать?
У Селиванова нашлась затертая тетрадь, которая оказалась исписана практически полностью. Я только бросил на нее взгляд — что-то явно пропагандистского толка. И хоть самому это все читать — даже меньше чем не хочется, но идейку на соответствующую полочку отложил. Надо будет Селиванову поручить пропаганду населения. Работа эта в теперешних условиях немаловажная и как раз по плечу Сергею. Кроме тетради, у одного из бойцов нашелся коротенький огрызок карандаша.
— Селиванов, отмечаешь, что, куда и сколько движется по дороге. На грунтовку тоже обращай внимание, но основное — тракт. Остальные — по одному человеку по сторонам оврага. Смотрите, чтоб никто не подобрался. Никому не надо напоминать, что стрелять ни в коем случае нельзя? Вот и хорошо. Потом вас сменят. Остальным — вниз и отдыхать.
Я понаблюдал еще минут десять за дорогой, за Селивановым, который, высунув от усердия кончик языка, что-то отмечал в своей тетрадке, и присоединился к расположившимся у небольшого родничка бойцам. Надо и мне отдохнуть. Ночью еще та работа предстоит…
В голове почему-то крутится момент из мультфильма о Карлсоне. Тот самый, где отец отчитывает Малыша за прогулку по крышам. «Ну зачем? Зачем ты туда полез?» Я ползу в высокой траве, чувствуя, как по спине ручьями течет пот и как ее сверлят глаза товарищей, оставшихся в овражке. Поскольку никто из моих ребят опыта в обращении с заводскими минами и их разминировании не имеет — ползу сам. Ха! Можно подумать, у меня есть такой опыт! Ну на хрена оно мне надо было вообще — вспоминать об этом минном поле, вызываться прощупать его? Мало тебе брошенных мин и снарядов по лесу валяется? Так устроил бы налет на склад какой-нибудь! Много ли делов-то — поручил бы разведке выяснить, где такой склад есть, придумал бы, как по-тихому туда пробраться… Нет же, понесло тебя по минному полю ползать!
Ползу медленно. Даже не как муравей, не как улитка, не как черепаха… Думаю, мою скорость можно измерять сантиметрами в час. Аккуратно, очень плавно и под углом втыкаю перед собой в землю штык-нож. Проверяю чуть ли не по сантиметру. С учетом «выноса». В общем, перед тем, как продвинуться на десять сантиметров, штык-нож «прострачивает» передо мной линию из нескольких десятков дырок, широкой дугой охватывающую все, куда может попасть какая-либо часть моего тела. И начал я это кропотливое занятие еще за несколько метров до белеющих впереди табличек. Мало ли — вдруг ошиблись гансы с определением границ минного поля.
…Пусто, пусто, пусто… Правую ногу поджать… Продвинуться чуть вперед… Снова штык-нож в землю… Вот я уже у самой границы, отмеченной табличками. Одна из них белеет прямо у моего левого плеча. Вшиших… Лезвие входит в землю с едва заметным, но на фоне общего состояния кажущимся громовым шелестом. Пусто… Пусто… Еще чуть-чуть вперед… Вот табличка уже позади. Я смотрю на небо — кажется, уже должен наступить рассвет, но луна, как приклеенная, висит в зените. Все тело ломит от напряжения… Ноет раненая рука, возмущенная непочтительным отношением и «нарушением больничного режима». Чуть отдохнем… А то уже правая рука дрожит, как у алкоголика, — не ровен час, потеряю контроль и воткну штык-нож в землю как-нибудь не так…