Лёшка
Шрифт:
— Старика Хомутова, — сказал я.
— Не смеши, Братишка, — сказала Валентина Михайловна. — Старик Хомутов твой сосед. Или не знал?
— Так это его кирпичная стена?
— Так точно! — подтвердила Валентина Михайловна.
— Тихо, как в омуте, — сказал я.
— Вот и поищи чертей, — сказала Валентина Михайловна. — В хмельном омуте…
— В тихом, — поправил я.
— В тихом омуте трезвые черти водятся, — сказала Валентина Михайловна, — а в хмельном — хмельные. Вот и поищи хмельных. — И лицо у нее, как чистое озеро, пошло рябью грустных морщинок.
— Не огорчайтесь, Валентина Михайловна, —
Но Валентина Михайловна даже не улыбнулась.
— Я не тому огорчаюсь, что мы его не поймаем, — сказала она. — А, наоборот, тому, что поймаем и накажем. Охотник сразит дичь и радуется. Да и то не всякий. Мы тоже вроде охотников. Ловим тех, кто сам по-человечески не живет и другим жить мешает: ворует, насилует, убивает… Но когда ловим, не радуемся. Скорее, огорчаемся за тех, кто когда-то нашим был, а потом против нас пошел, против нашей жизни, нашего порядка, покоя, труда, счастья. Без наказания, конечно, нельзя. Но наказание для нас не самоцель, а средство для исправления. Последнее средство, Братишка. Когда все другие, увы, исчерпаны. Я вот о Канурове, как ему помочь, а?
Увы, я тогда оставил ее вопрос без ответа.
СТАРЫЕ ЗНАКОМЫЕ
На первом же комсомольском собрании меня выбрали секретарем, и я теперь на заводе начальство. Комсомольское. Парторг главбух Анна Ефремовна на седьмом небе, чуть что — ко мне: то сделай, другое не забудь, третье не упусти из виду… Я ее понимаю: ведь в комсомоле весь молодой рабочий класс, вся заводская юность.
У одного писателя был зарок: «Ни дня без строчки». Я где-то вычитал и взял на вооружение: ни дня без комсомольского дела, пусть даже самого маленького.
…В проходной на двери отдела кадров висел плакат. Квадратный мужчина грозил с него пальцем и печатно предупреждал всякого, что если поступивший на завод окажется «прогульщиком и нарушителем трудовой дисциплины», то он, плакатный мужчина, лишит его права на получение премии в текущем месяце, не даст «тринадцатой зарплаты», откажет в материальной помощи, не предоставит отпуска в летнее время, обойдет льготной путевкой в дом отдыха, перенесет очередь на получение квартиры, уволит.
Плакат потускнел от времени, и я с согласия парторга-главбуха вызвался его обновить. Приволок вечером в клуб, собрал после смены комсомолок и подал идею… Они тут же воплотили ее в жизнь, забелив старое и начертив новое.
Он провисел ночь, а утром меня вместе с ним потребовали в партком. Я вошел, забыв постучаться, и жало жалобы угодило мне в самое ухо.
— Что натворил!.. Что натворил! — ахала Стрючкова, вьюном извиваясь перед толстой и тихой, как лесное озеро, Анной Ефремовной. — Вы посмотри… — Увидела меня и проглотила «те».
Я прислонил плакат к стене и отошел в сторону. Анна Ефремовна выплыла из-за стола, водрузила на нос очки и, вчитавшись, заулыбалась. У меня отлегло от сердца. Честно говоря, я опасался нагоняя. На новом листе все было наоборот. Он не угрожал злом, а сулил добро, щедро авансируя будущее добросовестных тружеников: а) своевременной премией, б) «тринадцатой зарплатой», в) материальной помощью, г) летним отпуском, д) льготной путевкой, е) детским садом, ж) квартирой, з) садовым
Квадратного мужчины на плакате тоже не было. Его место заняла женщина с хлебом-солью в руках.
— Одобряю, — сказала Анна Ефремовна. И легко заплыла за стол. Не садясь, продолжала: — Одобряю, а себя ругаю за то, что сама не догадалась снять. Люди к нам с душой, а мы им в душу: прогульщик, лодырь, бракодел… Ее инициатива, — кивнула она на потускневшую Стрючкову. — За опытом ездила. Вот и привезла.
Я ушел и унес плакат. А Стрючкова осталась выяснять отношения. Уйти, не оправдавшись перед начальством, да еще партийным? Костьми ляжет, польстит, унизится, а свое не мытьем, так катаньем возьмет. Не оправдавшись, не удалится. Портрет точный, хоть и словесный. У него весь завод автор. Не я один.
…По цеху метался воробей. На окнах сетки, вот он и метался, как узник. Искал щелочку, чтобы вылететь. Я следил за ним, стоя у печи, и мне казалось, что это не воробей, потеряв голову, носится по цеху, а мое сердце, сердце мое мечется и ищет Катю. Вот уже неделя, как от нее ни слуху ни духу. Нет, не вся неделя, а шесть седьмых недели. Еще день — будет неделя. И этот день, последний, все решит. Или Катя даст о себе знать, или я брошу все и помчусь к ней в Можайск.
Последний день — сегодняшний день. Да и от него прожорливое время уже отгрызло добрый кус. До конца работы всего три часа. До конца дня — девять.
— Братишка! — По поводу и без повода в цехе только и слышалось: «Братишка… Братишка». Интересная фамилия. Вот и кричат. Кинешься на голос, а тебе: «Извините, Братишка, вы не скажете, который час?» А чего спрашивать, часы под потолком, со всех точек зрения видны. — Братишка!..
Я, не оборачиваясь, огрызнулся:
— В списках не значится!..
— Ах, не значится… — пропел голос. — А ему телеграмма!..
Я круто, как волчок, обернулся и выхватил из рук вахтерши синий бланк.
«Встречай восемнадцать пятнадцать первый вагон».
И сразу два вопроса: почему без подписи и почему на завод? Без подписи для конспирации, это ясно. А почему не по домашнему адресу? На это ответа не было.
Мы кончали в семнадцать. В семнадцать часов пятнадцать минут, ровно за час до указанного в телеграмме времени, я был уже на вокзале и встречал Катю. Катю, а кого же еще? Кто еще мог дать телеграмму? Родные? Нет. С ними я и так, ежевечерне, разговаривал по телефону. Да и сердце вещало: Катя! Едет Катя!
Поезд за поездом подбегал к перрону, вываливал пассажиров и, сердито рявкнув на зазевавшихся с выходом, уносился дальше.
Мой не подлетел, подполз, замешкавшись у светофора, и отдалил свидание почти на вечность — на целые сорок семь секунд!
Пошел народ. Я — весь внимание, — как комар, впивался во множество лиц, чтобы не упустить единственное, Катино, и вдруг увидел Галину Андреевну. Толпа вынесла ее и закружила по перрону — худенькую, с двумя чемоданами, которые висели на ней, как гири. Я нырнул в толпу, как в воду, не без труда выудил Галину Андреевну и отвел в сторону.