Лёшка
Шрифт:
Но заяц, как было сказано, не разбирался в технике и не понимал по-немецки, поэтому и не мог знать, кто и о чем разговаривает по телефонному кабелю, который он принял за паучью паутину. Тем более он не знал и не мог знать, что кабель этот связывает ставку Гитлера в Варшаве с гитлеровской армией на востоке.
На этот раз зайца насторожили шаги. Робкие, осторожные… Он навострил уши и глаза и увидел мальчика в желтой, как блин, кепке, посаженной глубоко на лоб. Для фасона, что ли? Но вот, вывалившись из-за туч, прямо в лицо мальчику брызнуло солнце, но он не отвел взгляда и не прикрыл глаза ладошкой. Козырек, служа ладошкой, надежно, не мешая смотреть,
Капельку ртути, выпущенную на свободу, трудно водворить обратно. Она вся в движении и не дается в руки. Мальчик, появившийся на поляне, был, наверное, сродни этой капельке, потому что весь был в движении. Ноги у него шарили в траве, руки в кустах орешника, глаза успевали следить за ногами и руками, не упуская из вида того, что они находили: ни скользкой от слизи чернушки, ни позднего ядрышка в коричневой скорлупке. Губы у него при этом что-то неслышно насвистывали, а ушки шевелились, подкарауливая звуки. Вдруг под ногами что-то глянцевито сверкнуло.
«Змея!» — подсказали глаза, и он, как ужаленный, вскрикнул и отпрянул в сторону. Оглянулся — не слышит ли кто? — и сам себя вслух выругал дураком. Змея!.. Какая змея? Уж, наверно, а он наступил и, как девчонка: «Ма-ма!» Узнают в отряде — засмеют. От кого узнают, если он один и никто не видел? А от него же и узнают. Как-никак приключение, а его хлебом не корми, дай порассказать о чем-нибудь страшном и таинственном. Где костерок, там и он, а где он, там и слушатели.
…Он от нее, а она за ним! Зигзагами! Обогнала его, уставилась, гипнотизируя, как кролика, и пасть разинула: добро, мол, пожаловать! Ну, он не растерялся — не кролик, выхватил пистолет и всю обойму в пасть: бах, бах, бах!
На этом они его и поймают, на пистолете. Разведчику в разведке пистолет не положен. С ним попадешь — пропадешь. Без него, может, и выкрутишься. Поймают и высмеют: «Пистолет из двух пальцев, бах, бах, бах, ври, да не завирайся!..» Ну он для вида поломается, а потом и повинится: не было змеи, выдумал, уж был! Вместе со всеми над собой же и похохочет. Тем более что настоящей храбрости ему не занимать. Она у всех в памяти. Как он год назад, когда еще с партизанами не был связан, подорвал гранатой машину, в которой ехал начальник районной жандармерии…
Однако что ж показалось ему? Уж? Если уж, то его и след простыл. А если не уж… Мальчик, наклонясь, пошарил в траве и, пораженный, выудил из нее жилу провода. Потянул на себя справа, потянул слева, но провод, как репка, сидел прочно и не поддавался его усилиям. Может, концами был привязан к чему-то? Мальчик не успел в этом разобраться.
— Хенде хох! — рявкнуло у него над ухом, и он выпустил провод из рук…
Пауль Шульман перед войной был пивоваром. И среди своих — тех, кто варил пиво, и тех, кто растил в хозяйстве хлеб, — любил, обращаясь к последним, пошутить: «Если вы вскормили Гитлера, то мы его вспоили». Он был недалек от истины. Пивная кружка помогла Гитлеру найти друзей и единомышленников. Она же, пивная кружка, помогла толстяку Шульману найти покровителей среди друзей Гитлера и, когда началась война, устроиться с их помощью в команду особого назначения. Что за команда — тайна. Развяжешь язык — смерть. Да Шульману это и ни к чему. Он готов до могилы молчать, лишь бы не турнули из команды и не послали, чего доброго, на фронт, под большевистские пули.
Фронт шел на восток, и команда шла за фронтом. Она обеспечивала телефонную связь фронта со ставкой Гитлера.
Шульман в команде держался
Тот, кто дает, тот и берет. Не столько от жадности, сколько от зависти. Я, мол, дал, почему же мне самому не взять? Увы, самому Шульману взять было не с кого, и он, видя, как его сыры и колбасы уплывают в чужие руки, мучился черной завистью: к нему бы так плыли!
Он шел, уперев автомат в живот и распарывая им кусты. Березы, заступая дорогу, бренчали листвой, как медалями, и листва, осыпаясь, падала на каску с недоразвитыми рожками, на зеленошкурую шинель, липла к цилиндрам сапог в пятнах ржавчины.
Поляна… Он вышел на нее и замер, охваченный изумлением, негодованием и страхом. На поляне стоял мальчик и держал в руках линию связи «Гитлер — фронт». Пристрелить? Именно это он и хотел сделать. Пристрелить и концы в воду. Ведь ему же головы не сносить, если узнают, что он допустил к линии связи русского, пусть мальчика, но все равно русского! Но благоразумие удержало его от выстрела. Вдруг мальчик не один и на выстрел прибегут другие? Вдруг из своих кто услышит?
— Хенде хох! — крикнул он, и мальчик послушно поднял руки. Но странно, смотрел не испуганно, а удивленно.
Спросил по-немецки, кто, откуда и чего по лесу шляется.
Мальчик, ничего не поняв, уловил, что о чем-то спрашивают, и поднял корзину.
— Гриб! — как глухому крикнул он. — Чернушка! — А сам лихорадочно размышлял, видел или не видел фашист, что он держал в руках.
— О, гриб! — понимающе кивнул Шульман, в свою очередь лихорадочно размышляя, уяснил или не уяснил себе мальчик назначение провода, который держал в руках.
Мальчик опустил корзину, да так неловко, что она, задев за куст репейника, опрокинулась и вывалила бутылку с какой-то жидкостью.
— Васер? — спросил Шульман.
Мальчик лукаво ощерился:
— Са-мо-гон!
Глаза Шульмана загорелись.
— Дай! — протянул он руку.
Но мальчик, как наседка, набросился на бутыль и залопотал, мешая немецкие слова с русскими:
— Нихт… Нельзя! Гросфатер давать, киндер относить… базар!
Шульман осклабился: хоть и русская душа, а родственная. С той только разницей, что он доброе пиво варит, а они — внук с дедом — дикую водку гонят. Отобрать и прогнать? По-глупому можно и так. Но он, Шульман, не глуп, а, наоборот, умен и поступит не по-глупому, а по-умному. Перед ним кто? Маленький дикарь из большой дикарской страны. А дикари, как ему точно известно, во всех дикарских странах одинаковые. Помани дикаря побрякушкой, и он потянется за ней, как карась за наживой. К сожалению, никаких блестящих побрякушек у Шульмана не было. Но это его не смутило. У него было нечто такое, на что юный дикарь — при известной ему, Шульману, распущенности юных дикарей — непременно должен был клюнуть. Шульман порылся в карманах шинели и извлек на свет картонный пакетик с дымящей барышней.