Лесь (пер. И.Колташева)
Шрифт:
Персонал бюро, который очень торопился, как один человек, торжественно поклялся, что ей ничего не будет. Посвященный во все письменные инструкции Бьерн был препровожден к автобусу.
– А он сможет? – забеспокоился Лесь, подпавший под влияние опасений председателя местного Совета. – Может быть, ему лучше ехать прямо в Варшаву и там сделать отпечатки в бюро?
– Не морочь голову, во вроцлавском градоуправлении им займутся, – нетерпеливо ответил Януш. – Там Метек, я распорядился, чтобы он пошел к нему. А в Варшаву было
– Так может быть, кто-нибудь из нас?…
– Исключено, мы все играем в представлении. Остается только он.
После захода солнца помещение госхоза было переполнено через край только актерами. На возвышении сидела Барбара с машинописным текстом в руках и с выразительным удовлетворением читала, обращаясь к вертящемуся возле нее Лесю:
– Вон с моих глаз, пан граф. Вы размазня, граф, а я жажду силы, которая должна быть в человеке.
Ожидающий своей очереди Каролек все чаще и чаще выдавливал из себя какой-то непонятный кашель, а Лесь на коленях скулил с нарастающим жаром:
– О, богиня! Верни назад эти страшные слова! Ведь это не люди, это скоты!
– Дочь моя! – громыхал через минуту председатель местного Совета. – Что ты делаешь? Встань, пан граф! Идем со мной в биллиардную, у моей дочки испражнения в голове…
– Что?! – вырвалось у Каролека, ожидающего в первых рядах.
– Испражнения, – невольно повторил председатель, глядя в текст.
– Какие испражнения?! Испарения! – закричал разнервничавшийся автор произведения искусства. – У вас просто неисправленный текст!
В следующей сцене Януш прижимался к телу разрумянившейся девушки из обувного магазина, уверяя ее без особого убеждения:
– Мы пойдем вместе и разрушим этот источник зла и насилия. Снова трое из нас погибли, а тиран остается безнаказанным. Там наша цель!
Девушка из обувного висла у него на плече, затрудняя перелистывание машинописного текста, разгоряченный автор требовал указывания цели вытянутой рукой и непреклонным жестом, и теряющий то текст, то невесту из народа Януш начал постепенно сомневаться, действительно ли обмен выступления на карту был таким неплохим?
Тяжесть своей роли ощутил он, однако, в полной мере в тот момент, когда, стоя в обществе Барбары над соломенным матрацем, служащем для укрывания парников, и изображающем собой болотистую лужу, он говорил:
– Ваша милость, графиня, вы испачкаете туфельки…
– Так перенеси меня, – предложила в ответ Барбара.
Януш узнал из текста, что должен в это время смотреть в даль, не слушая надоедливой аристократки, поэтому он уставился в транспарант: «1 Мая праздник рабочего класса», безнадежно стараясь найти способ открутиться от роли знаменитости. Он мог представить себе лишь то, как ломает ногу, и больше ничего.
– Перенеси же меня! Чего ждешь? – читала Барбара. – Боишься?
Януш продолжал находиться в прострации с выражением неудовольствия на лице. Мысль
– Перенеси же меня, черт тебя побери, что ты застыл, как соляной столб?
– Ты что, идиотка? – обиделся Януш, отрываясь от своих мыслей. – Что я, культурист?
– Вы обязаны перенести графиню! – с нажимом произнес автор.
Януш прекратил сопротивление. На другой стороне соломенной лужи Барбара изменила желание.
– Я хочу вернуться, – сказала она с гримасой. – Перенеси меня обратно…
– Бог мой, вы не преувеличили, пан автор? – спросил разъяренный Януш, когда Барбара начала требовать перенести ее в четвертый раз. – Я что, весь спектакль так и должен с ней бегать по той соломе? Сократите хоть немного!
– Нужно показать, что даже любовь аристократки была для народа тяжестью, – поучительно произнес автор. – Эта сцена должна быть доказательством. И вообще не стоните при этом, вы ведь представитель физической мощи…
Каролек забавлялся в стороне этим зрелищем, но до той поры, пока не пришло время его собственному выступлению. Вообще говоря, непонятное сперва согласие Януша на такую мучительную роль представителя пролетариата стала в конце концов ясной и понятной. Углубившийся в собственный текст Каролек сделал открытие, что, во-первых, значительно более тесные отношения объединяют девушку из народа с братом, нежели с женихом, во-вторых, от начала до конца пьеса наполнена моралистическими сентенциями в количествах, превышающих человеческую выдержку, а в третьих, содержание сентенций находится в удивительном несоответствии с возможностями его памяти. При словах:
– Сестричка моя любимая, дети, которых ты будешь носить на руках, наверняка доживут до лучшего будущего, а мы, братья, пойдем объединяться в жаре и труде! – он пришел к выводу, что из двух зол он лучше бы носил Барбару весь спектакль. Но было уже поздно вносить какие-либо изменения, и персонал приступил к выучиванию ролей на память.
В это же самое время директор бюро, бледный, с отчаянием в глазах, среди бесчисленных проявлений признаков угнетенности, читал главному инженеру срочную депешу, полученную только что от осуществляющего инвентаризацию персонала бюро.
– Меня охватывают тревожные чувства, – говорил он. – Послушайте!… «Барбара выступила в роли куртизанки, и вследствие этого половина местного населения при ее виде плюют и крестятся. Бобек достал три рулона туалетной бумаги, которые очень пригодились. Януш рискнул перерывом в биографии и украл у председателя портфель, наполненный деньгами и коллекцией фамильных фотографий. Мы планируем поджог городка…»
– У них что, не хватило денег? – прервал главный инженер, несколько ошеломленный. – Если так, то зачем им, к черту, коллекция фамильных фотографий председателя?! И зачем им поджигать город?!