Лес мертвецов

Гранже Жан-Кристоф

Наконец-то Жанна приблизилась к убийце. Она почти физически ощутила его присутствие где-то рядом. Быстро опросила Анселя о дальнейших событиях. Освобождение Робержа. Его самоубийство. Одна деталь не давала ей покоя:

— Мне сказали, он застрелился. Но где он достал оружие?

Ансель расхохотался:

— Сразу видно, вы ничего не смыслите в том, что здесь тогда творилось. Шла война, se-nori-ta. — Последнее слово он произнес по слогам, подчеркивая наивность Жанны. — Роберж прятал у себя в приюте раненых повстанцев. В саду у них был зарыт целый арсенал.

— Допустим. Вы

разговаривали с ним перед тем, как он покончил с собой?

— Нет. Но он оставил мне письмо.

— Оно у вас сохранилось?

— Нет. Он просил, чтобы я его похоронил. Никто другой не пожелал бы связываться. Иезуит, который сам снес себе башку, — это, знаете ли, дурно пахнет. Даже в те времена такого не одобряли. Он объяснил, где и как я должен его похоронить. Что написать на могиле.

— Эпитафию?

— Ну да, чего-то там на латыни. Я уж не помню.

— А где его могила?

— На кладбище в Сололе. Вернее, рядом с кладбищем. Местные жители не позволили иезуиту-самоубийце покоиться бок о бок с их покойниками. — Он перекрестился. — Это приносит несчастье.

— Это все?

— Нет, не все. Он попросил меня сделать еще одну вещь. Совсем уж странную…

— Что именно?

— Вместе с ним закопать его дневник. «Это ключ ко всему» — так он говорил. И велел положить дневник ему под затылок.

Не дав себе труда задуматься, она бухнула:

— Сколько за то, чтобы отрыть этот дневник?

— Chela, ты, видать, не поняла. Я ж тебе говорю: дневник похоронен вместе с хозяином.

— Сколько за то, чтобы отрыть священника?

Ансель замер. Николас напрягся:

— Майя такими вещами не занимаются.

Кажется, впервые Николас выразил полную солидарность с коротышкой. Ансель от злости аж затрясся. Правая нога у него прямо-таки ходила ходуном. Сейчас схватит мачете, мелькнуло у Жанны, и раскроит мне череп. Но тут на лицо индейца вернулась улыбка. Хитрющая.

— Тысячу долларов, nena! [67] Разрывать могилы — мое ремесло.

67

Девочка (исп.).

— Пятьсот.

— Восемьсот.

— Шестьсот.

— Семьсот. И твой недобеленный идет с нами. Мне понадобится помощник.

Жанна обратила к Николасу вопросительный взгляд. Тот согласно мигнул. Не мог же он показать Анселю, что боится. Она вывернула карманы. Триста долларов.

— Остальное, когда получу тетрадь.

— Заходите за мной в полночь.

— Спасибо, — бросила она. — Вы смелый человек.

Ансель засмеялся. Как ни удивительно, зубы у него оказались превосходные.

— Знаете, как в наших краях распознают нефрит?

— Это такой зеленый камушек, да?

— В этих местах много зеленых камней. Берете нож. Скребете камень. Если остаются следы, значит, никакой это не нефрит. А вот если нож не оставляет никакого следа — это точно он, нефрит.

— На вас ничто не оставляет следов?

— Как на любой драгоценности.

55

На обратном пути Жанна заметила банкомат —

наверное, единственный в городе. Она вооружилась своей карточкой «Visa» и сумела извлечь из автомата примерно 500 долларов — в кетцалях. Уже неплохо. Она прикинула: после покупки билета на самолет и оплаты проживания в «Интерконтинентале» ее счет практически опустел. Надо срочно позвонить в банк, распорядиться, чтобы они перевели на текущий счет ее депозитный вклад. Там у нее три тысячи евро — все, что удалось отложить на черный день. Ее вновь охватило ощущение, что она дематериализуется. Она тратила деньги, словно сбрасывала с себя телесную оболочку. Когда за душой не останется ни гроша, она приблизится к сути.

Жанна собрала банкноты и спрятала их в сумку. С Николасом она рассчитается часами. Отдаст ему «Картье», за которые в свое время выложила две тысячи евро. Она никогда не любила эти часы. Купленные на собственные деньги, они служили вечным напоминанием о том, что ей никто и никогда не делал подарков.

На улице Жанна снова взглянула на Николаса. Тот не скрывал злости. Меня не проведешь, говорил весь его вид. Жанна поняла. Если она хочет, чтобы водитель участвовал в этой авантюре, ей придется выложить еще семьсот долларов. Как минимум.

Они договорились с Николасом, что он заедет за ней в половине двенадцатого. Ужинать с ним она не пошла. Не хотелось разговоров. Надо собраться с мыслями. Все же она затевала не совсем обычное дело. Раскопать труп священника, скончавшегося четверть века назад, и украсть у него погребальную «подушку» — дневник.

Наконец-то она смогла принять душ. Из крана лилась тонкая струйка чуть теплой воды. Но она так драила себя мочалкой, что даже согрелась. С улицы доносились крики попугаев. Она слышала их перекличку, пока мылась. Музыкальное сопровождение.

Она посмотрелась в зеркало. Хм, ничего. Очень даже ничего. На лицо вернулись краски. Ей на ум пришла Джулианна Мур, особенно один эпизод из фильма режиссера Роберта Олтмана «Короткие истории». Героиня скандалит с мужем и попутно гладит юбку. С голой задницей. В свое время эта сцена ее шокировала, но сейчас, по прошествии времени, она поняла ее красоту. Светящаяся кожа, рыжеватый пух в низу живота… Абсолютно импрессионистское решение… Интересно, она знала Огюста Ренуара? Мысли скакали с предмета на предмет. Конец XIX века… Абсент… Тома…

В приливе самоуважения она вдруг поняла, что сейчас могла бы сделать с ним все, что угодно. Взять его тепленьким. Только он ей больше не нужен. Новый пируэт мысли. Антуан Феро. Его она тоже потихоньку начала забывать… Что с ним? Где он? Остался в Никарагуа? Бросил расследование и вернулся в Париж? А может…

Она встряхнулась. Расчесала волосы. Нанесла на кожу крем. Оделась. В крошечной ванной комнате, заполненной паром и теплом ее собственного тела, ей наконец удалось согреться. И тошнота понемногу отпускала. Одна. Вокруг неизвестность. Но, странное дело, она чувствовала себя менее уязвимой, чем в Париже. Головные боли отступили. И приступы беспричинной тревоги тоже. Вдруг до нее дошло, что она перестала принимать эффексор. Да, ее подстерегали опасности, но это были реальные опасности. И это хорошо.