Лес мертвецов
Шрифт:
Ансель на миг умолк, а затем обернулся к ней. Он стоял в круге света, и Жанна сумела разглядеть очень смуглую кожу и почти квадратную фигуру, а также засаленный рабочий комбинезон, из-под которого выглядывал сильно потрепанный свитер. Руки он держал в карманах. У него оказались поразительно кривые ноги — ни дать ни взять две скобки.
Ни слова не говоря, мужчина приблизился к Жанне. Она думала, он должен быть старше, но ему не было и пятидесяти. Деформированное, как у бывшего боксера, лицо. Кривобокий — очевидно, перебитые когда-то кости срослись неправильно.
— Chela, — проговорил он. — Я продам обломок статуи и куплю себе десять таких цыпочек, как ты.
От такого оскорбления — он что, принял ее за проститутку? — Жанна залилась краской. Николас, крепко сжав кулаки, шагнул к ней. И тут Ансель расплылся в улыбке:
— Да я пошутил, companera. Не привык иметь дело с янки. — Он длинно сплюнул в направлении груды сложенных покрышек. — Меа culpa. [66]
Жанна судорожно сглотнула:
— И?
— Говори, чего хочешь узнать. Разве я могу отказать такой крале?
66
Здесь: Виноват (лат.).
Он послал ей воздушный поцелуй. Николас сделал еще шаг, но Жанна жестом остановила его:
— Я ищу сведения о Пьере Роберже.
Ансель присвистнул:
— Старая история.
— Кем он вам был?
— Другом. — Он прижал к сердцу ладонь. — Настоящим другом.
— Как вы познакомились?
— Было дело… В восемьдесят втором. Легавые нашли у меня в гараже кое-какие барельефы. Повязали. Начали допрашивать — по-своему, все больше кулаками. Если бы не Роберж, они бы меня шлепнули.
— Почему он вмешался?
— Потому что знал меня. Пропускали с ним иногда по стаканчику. А главное, он не любил крови. Видеть ее не мог.
— И что он сказал?
— Сказал, что за храмовые фрагменты отвечает иезуитская археологическая миссия. Их там тогда много работало, в районе Тикаля. Показал лицензии, еще какую-то хрень. И подтвердил, что передал мне экспонаты на хранение, потому что боялся, что в приюте их стырят. Они не поверили ни единому его слову, но Роберж намекнул, что готов хранить молчание насчет барельефов — они же захапали их себе. Все как в одном французском романе. Бывший каторжник обокрал священника, который его приютил…
— «Отверженные».
— Точно, «Отверженные».
— А что было потом?
— Потом мы стали с ним не разлей вода.
— А про мальчика вы помните?
— Еще бы! Такое не скоро забудешь. Дьявол во плоти.
— Вы имеете в виду его аутизм?
Ансель снова сплюнул на покрышки:
— Аутизм, скажете тоже! Говорю вам, он был воплощением демона!
Так, опять пошли суеверия.
— Он никогда не смотрел тебе в глаза, — продолжал индеец. — Что он там про себя думал? Даже Роберж ему не доверял. Все время ждал, что
Подпольный торговец историческими ценностями говорил странным голосом. Высоким, почти писклявым, но в то же время ломким, навевающим мысли о пыли и ржавчине.
— Он никогда не упоминал, откуда взялся этот мальчик?
— Никогда. — Ансель потер рукой плохо выбритый подбородок. — Но вот что странно…
— Что странно?
— Роберж боялся, что парня у него отберут. Постоянно жил настороже. Только я не представляю, кому могла понадобиться эта мерзкая тварь…
Жанна не осмелилась достать блокнот:
— Вы не могли бы рассказать, в чем проявлялись зловещие стороны его натуры?
Индеец пожал плечами — руки он по-прежнему держал глубоко засунутыми в карманы:
— Вечно сидел в своем углу. На улицу выходил только по ночам. Вампир, чистый вампир! Однажды Роберж проговорился, что мальчишка видит в темноте.
— Вы не помните, у него были проблемы с руками?
— Проблемы! Это мягко сказано. Один раз я застал его во время припадка. Он катался по земле и рычал что твой ягуар. Потом вдруг раз — и дунул прятаться в хижину. На четвереньках, говорю вам! Руки выкручены, а сам так и чешет, так и чешет. Макака, как есть макака!
Это была первая конкретная деталь, увязывающая прошлое с настоящим. Злобный ребенок в 1982 году. Убийца-каннибал сегодня.
— Расскажите, как убили индейскую девушку.
— Да я уже не помню, когда это было.
— Не важно. Расскажите что помните.
— Девчонка жила возле Санта-Катарина-Палопо, это на озере. Никто так и не узнал, что там в точности произошло, но только, когда ее нашли, она была разорвана на куски. И наполовину обглодана.
— Пьер Роберж что-нибудь говорил об этом убийстве?
— Нет, ничего. Я уж потом узнал, что он повесил его на себя.
— А вы сами что об этом думаете?
Ансель снова сплюнул. Вокруг него громоздились какие-то железяки, на полках лежали ветровые стекла, на стенах висели номерные знаки. В слабом свете единственной лампочки все эти груды металла поблескивали, словно рассыпанные щедрой рукой драгоценности. В воздухе витали запахи горелого масла, бензина, влажной земли.
— Брехня. Роберж бы и мухи не обидел.
— Почему он признался в убийстве?
— Покрывал этого дьяволенка.
— Значит, девушку убил Хоакин?
— Какой еще Хоакин? Мальчишку звали Хуаном.
Жанна и не заметила, как поменяла имена. Но это не имело никакого значения, она нисколько не сомневалась — нутром чуяла — речь идет об одном и том же ребенке.
— Хуан, конечно, Хуан. Извините. Но почему вы так уверены, что это его рук дело?
— Так он же ужас что вытворял! Как-то раз его поймали в курятнике. Что, по-вашему, он там делал? Пил куриную кровь! И жрал курей. Живьем! Чудовище, а не ребенок.