Леопард

Несбё Ю

— И тем профессиональнее он работает, — сказал Бельман. — И вспомните, Тони Лейке применять насилие было не впервой. Невозможно столько времени прослужить наемником в Африке и не запачкать руки. Они у него в крови. Как и у вас.

— У меня руки в крови? — воскликнул Олтман, внезапно придя в ярость. — Я позвонил Элиасу Скугу из дома Тони, чтобы навести вас на его след. Это у вас руки в крови, раз вы не выполняете свою работу. А еще у шлюх вроде Аделе и Мии и у таких убийц, как Тони. Если не…

— Прекратите,

Сигурд! — Юхан Крон встал. — Сделаем небольшой перерыв, идет?

Олтман закрыл глаза, поднял руки и покачал головой:

— Со мной все в полном порядке. Давайте расставим все точки над «i».

Юхан Крон посмотрел на своего клиента, потом на Бельмана и снова уселся на диван.

Олтман глубоко, с дрожью, вздохнул. И продолжил:

— Примерно после третьего убийства Тони, разумеется, понял, что очередное письмо вовсе не обязательно от того, за кого автор себя выдает. Но он все равно продолжал убивать, и все более ужасными способами. Как будто хотел запугать меня, заставить отступиться, хотел показать, что так и будет убивать всех нас, пока не доберется до меня.

— Или же хотел избавиться от свидетелей, которые могли видеть его с Аделе, — заметил Бельман. — Он знал, что в Ховассхютте вас было всего семеро, просто не имел возможности выяснить все имена.

Олтман засмеялся:

— Еще бы! Он наверняка съездил в Ховассхютту, чтобы заглянуть в гостевую книгу. И нашел там только след от вырванной страницы! Тони-пони!

— А вам-то к чему было продолжать все это?

— Что вы имеете в виду? — Олтман снова насторожился.

— Вы же могли сообщить обо всем в полицию анонимно. Или вы тоже хотели, чтобы все свидетели исчезли?

Олтман склонил голову набок, почти коснувшись ухом плеча.

— Я уже говорил, комиссар. Иногда не так просто уследить за всеми причинами, по которым человек делает то, что он делает. Подсознанием управляет инстинкт выживания, и поэтому иногда оно более рационально, чем осознанная мысль. Возможно, подсознание поняло: для меня будет спокойнее, если Тони уберет всех свидетелей. И никто не сможет рассказать, что я тоже был там, или в один прекрасный день узнать меня на улице. Но на этот вопрос мы ответа никогда не получим, правда?

В печке потрескивали поленья.

— Но зачем, скажи на милость, Тони Лейке понадобилось отрубать свой собственный средний палец? — спросил Бьёрн Холм.

Он уселся на диван, а Харри изучал содержимое аптечки, обнаруженной в глубине кухонного шкафчика. Там нашлось еще несколько бинтов. И кровоостанавливающая мазь. Согласно дате на тюбике, мазь произведена всего два месяца назад.

— Его заставил это сделать Олтман, — сказал Харри и повертел маленький коричневый пузырек без этикетки. — Ему нужно было унизить Лейке.

— Ты сам не веришь в то, что говоришь.

— Разумеется, я

в это верю, — сказал Харри, отвинтил крышку и понюхал содержимое.

— Да? Здесь нет ни единого отпечатка пальцев, который не принадлежал бы Лейке, ни волоска, который не был бы таким же иссиня-черным, как волосы Лейке, ни единого следа ботинка, отличающегося от следов ботинок Лейке сорок пятого размера. А у Сигурда Олтмана пепельные волосы и сорок второй размер, Харри.

— Он просто хорошо убрал за собой. — Харри опустил пузырек в карман.

— Хорошо убрал? Место, вероятнее всего, не имеющее отношения к месту преступления? Тот самый Сигурд Олтман, который преспокойно оставил большие жирные отпечатки пальцев на письменном столе в доме Лейке на Холменвейен? Притом что ты сам сказал — он плохо убрал за собой в хижине, где убил Одда Утму? Я в это не верю, Харри. И ты тоже не веришь.

— Черт! — заорал Харри. — Черт, черт.

Он уронил голову на руки и уставился в столешницу.

Бьёрн Холм взял один из металлических кусочков, найденных под мойкой, поскреб желтый налет.

— Кстати, я, кажется, знаю, что это такое.

— И что же? — сказал Харри, не поднимая головы.

— Железо, хром, никель и титан.

— Что?

— В детстве я носил брекеты. И когда подгоняли новые брекеты, проволоку сгибали, а ненужное обрезали.

Харри вдруг поднял голову и уставился на карту Африки. Он смотрел на государства, очертания которых соединялись друг с другом, как фрагменты пазла. И на Мадагаскар, который был сам по себе, словно фрагмент, который не встал на место.

— У зубного врача…

— Тихо! — сказал Харри и поднял руку. Теперь он знал. Кое-что как раз встало на место. Не было слышно ничего, кроме потрескивания огня в печке и порывов ветра за окном, которые явно усилились. Два фрагмента мозаики, лежавшие далеко друг от друга, на разных концах доски. Дед со стороны матери в Люсерене. Отец матери. И фотография в ящике стола в туристической хижине. Семейная фотография. Эта фотография принадлежала не Тони Лейке, а Одду Утму. Артрит. Что Тони про него сказал? Не заразное, а наследственное. Мальчик с крупными, торчащими вперед зубами. И взрослый мужчина с плотно сжатым ртом, словно он скрывал какую-то мрачную тайну. Прятал свои собственные гнилые зубы и брекеты.

Камень. Коричнево-черный камень, который он обнаружил на полу ванной в туристической хижине. Харри сунул руку в карман. Камень все еще был там. Харри бросил его Бьёрну.

— Скажи мне, — сказал он и сглотнул слюну. — Я это нашел. Как ты думаешь, это не может быть зуб?

Бьёрн поднес предмет к свету. Поскреб камушек пальцем.

— Вполне.

— Надо возвращаться, — сказал Харри и почувствовал, что волосы у него на затылке встали дыбом. — Немедленно. Черт, их убивал вовсе не Олтман.