Ленькин салют
Шрифт:
— Как будто яснее стало, — сказала Женя. Лицо ее побледнело от волнения. Но я должна знать, кому же именно требуется моя помощь?
— Вот это уже иной разговор! — одобрительно улыбнулся Игорь. — Мы ведь с тобой старые друзья, и нам нечего друг перед другом таиться. Скажу прямо: мне нужна и моим товарищам. Во как нужна, — рука Игоря коснулась горла. — За тем и ходил я к тебе домой и на биржу шел тебя разыскивать.
— А кто эти товарищи? Можно ли им верить?
— Те самые, для кого ты паспорта доставала, когда они бежали из концлагеря.
Они долго еще
Прощаясь, Игорь оказал:
— Итак, завтра иди и, как только приступишь к работе, немедленно меня извести.
VII
В этот выходной день Женя спала долго, отсыпаясь за всю неделю. Проснулась она с ощущением необычайной легкости, светлой душевной приподнятости и радостного удовлетворения, какое испытывает человек, завершивший долгий тяжелый труд или какое-либо значительное дело.
Состояние это не покидало ее и когда она убирала квартиру и теперь, когда помогала матери полоть грядки баклажанов. Даже расслабляющий зной не мог погасить приятных ощущений.
Давно у нее не было такого чудесного настроения. Очень давно.
Дни, недели, месяцы скакали в какой-то неутомимой бешеной гонке. Сколько было смертельного риска, волнений, изнурительного труда, бессонных ночей! И вот она у порога того, к чему стремилась всей силой души.
Встреча с Игорем на Язоновском редуте помогла ей найти свой путь. Началась настоящая жизнь, полная горения, высокого накала, жизнь, захватившая ее всю без остатка, когда, кажется, в сутках не хватает часов, чтобы все успеть сделать, и нет времени для сна.
Днем в типографии чувствуешь себя, точно на тончайшем льду: под ногой хруст, неосторожный шаг — и провал в полынью. А идти надо, идти смело, рискуя. Делать все, что велят, и в то же время, улучив момент, кое-что незаметно взять, припрятать, а затем на глазах у шефа и постового жандарма, суметь вынести спрятанное из типографии. А дома ни минуты промедления: поесть, переодеться и бежать. Бежать, чтобы до наступления комендантского часа, не рискуя попасть в руки жандармов, успеть проскочить на конспиративную квартиру. А там разбирать пробельный материал и шрифты, принесенные с собой и раздобытые Игорем и его друзьями, показывать одним, какие сделать кассы, верстальную доску, валик; других учить наборному делу — одной ведь не справиться. И в полночь у приемника, затаив дыхание, ждать и слушать позывные Москвы и потом вместе с Игорем дрожащей рукой записывать сводки с фронта.
Домой возвращалась под утро такая усталая, что падала на кровать и мгновенно засыпала. А уже часа через два вскакивала снова, чтобы бежать на работу в управу.
Сколько было таких дней и бессонных ночей?
Да, она счастлива! В сравнении со всем пережитым в эту ночь не такими уж тяжкими кажутся те огорчения и неприятности, которые выпали ей тут на слободке, после поступления на работу. Признаться, порой они задевали ее я больно ранили. Особенно в первые дни. Обидно было видеть косые взгляды, холодные, отчужденные лица, видеть, как люди на улице отворачиваются, слышать, как мальчишки кричат тебе вслед: «Изменница! За просо продалась фашистам!» Даже Ленька, и тот отшатнулся, перестал заходить.
Трудно было, тяжко, больно. Но сознание своей правоты дало ей силы и через это пройти.
А что с Ленькой так вышло, это, пожалуй, даже лучше. По крайней мере теперь всём на слободке известно, что он от нее отошел, тем безопаснее его привлечь. Есть у нее к нему ключик, она знает, как его повернуть и снова заставить Леньку верить себе, воспламенить его отзывчивую романтическую душу. И это надо сделать не откладывая. Без него ей не обойтись, не выполнить задания Игоря. Надо сегодня же пойти к Ане, попросить зазвать его в дом и поговорить с ним.
Занятая своими мыслями, Женя не заметила, как мать, закончив работу на своей грядке, ушла. Она тоже поторопилась дополоть грядку и поспешила скрыться в тени под густой тенью виноградных лоз. Жара разморила ее. Она легла на скамью и сквозь ажурную вязь листвы смотрела в небо.
Тишина. Не шелохнутся ветви, листья, травы: все замерло в душной истоме. Только назойливо стрекочут цикады; без умолку поют свою бесконечную монотонную песню, усыпляя слух, навевая сон. Женя закрыла глаза…
И вдруг сквозь чуткую дрему ей почудилась Ленькина песня. Она села на лавке, прислушиваясь. Да, это он. Он у забора, в том самом месте, где когда-то из-за голубя дрался с ребятами; он идет мимо, вероятно, на Сапунскую улицу или в Делегардову балку. Удобный случай.
Женя встала и поспешила к воротам. Выждав, когда Ленька поравняется с нею, приоткрыла калитку:
— Леня, зайди ко мне, — позвала она.
Неожиданное появление Жени застигло Леньку врасплох, и он на миг растерялся.
— Ну, что ж ты стоишь? Заходи. Если зову, значит, есть серьезное дело.
Женя сказала это спокойно, твердо. В голосе ее прозвучали знакомые Леньке убеждающие властные нотки, какие он часто слышал раньше в школе, когда она была вожатой. Мгновенье он еще колебался, а потом свернул во двор. На пороге комнаты остановился; глаза, как синие иглы, кололи Женю.