Ленинград — срочно...

Волошин Валерий Прокофьевич

Со стороны Финского залива заходила огромная, в полнеба туча. Изредка ее полосовали огненные вспышки молний, грохотал гром.

— Сейчас врежет, — сказал Соловьев и рассмеялся. — Будем прятаться или как?

Инженеры улыбнулись.

— Можно не прятаться, летний дождь — отличный бодрящий душ! — Осинин еле сдерживал себя, так хотел узнать, какие новости сообщили полковнику, поэтому гроза его совсем не волновала.

— Ладно, обрадую. Бондаренко вышел на связь. Нашелся комбат! Сообщил, что находится в расположении наших

войск под Выборгом. Вместе с техникой. Потери незначительные. Еще и раненых вносовцев вывез…

«Ну, наконец-то! — радостно подумал Осинин, слушая полковника. — Даже на сердце полегчало. Теперь Борис закрутит. Скорее бы до штаба добрался. Командир есть командир…»

Вдруг обратил внимание на брошенную вскользь Соловьевым фразу.

— Как вы сказали — Казакова?! — переспросил Осинин.

— То ли Казакова, то ли Мазакова, — не расслышал я. Военврач. Знаете ее?

Осинин замялся:

— Да так, фамилия знакомая.

— Ну так вот. Он еще на место не прибыл, а уже требует назначить ее врачом батальона, — продолжил полковник. — Видали каков?! Уж не влюбился ли? Но у него ведь жена, сын, семья крепкая, как я знаю. Да и время — до утех ли сейчас?! Но орел, ничего не скажешь…

Осинин уже не слушал: «Неужели Нина? Не может быть! Она уехала в Куйбышев, перевелась на военно-медицинский факультет… Писать перестала месяцев восемь назад… Но как она могла попасть сюда? Почему не сообщила? Нет, это не она. Случайное совпадение…»

— Что с тобой, Осинин? Лица на тебе нет. Заболел? — услышал он откуда-то издалека голос Соловьева. — Ну-ка пошли назад, под крышу. Сейчас и вправду ливанет, зачем зря мокнуть… От твоего самочувствия, товарищ воентехник, многое зависит.

— Не волнуйтесь, товарищ полковник, я здоров, — попытался улыбнуться Сергей.

— Дела серьезные назревают, товарищи инженеры, — перешел на деловой тон Соловьев. — Сегодня шифровка пришла. На днях мы получим из Москвы два «Редута». О-о, сразу ожил, и румянец на лице появился, — показал полковник на Осинина. — Да, дорогой, те самые… Еще один вот-вот поступит с радиозавода. Одноантенный вариант, можно сказать, первая ласточка! Значит, будет у нас еще «двойка», «тройка», «четверка». Можно четырьмя «Редутами» перекрыть ваши зоны-невидимки, товарищ Червов?

— Надо попробовать, Дмитрий Васильевич.

— Конечно, это уже сила! — воскликнул Осинин.

— А расчеты сумеем скомплектовать, хватит специалистов? — спросил Соловьев у инженера батальона.

— Найдем людей. На первых порах одного-двух операторов отсюда можно будет взять.

— С кем же мне прикажете остаться, Сергей Алексеевич? — решительно возразил Червов.

По земле и по крыше домика, у которого стояли офицеры, забарабанили крупные капли.

— Товарищ воентехник! Товарищ воентехник! — со стороны радиостанции бежал радист. — Сталин сейчас будет выступать по радио… Сталин!

Они кинулись к автофургону. Возле него толпились

красноармейцы. Дождь усилился. Приемник потрескивал, и Осинин с ненавистью посмотрел на лиловую тучу, закрывшую небо. Сквозь эфирные шумы прорывался тихий, но твердый голос: Сталин со всей откровенностью излагал народу горькую правду о положении, в котором оказалась страна…

Из доклада об итогах первого месяца войны 2-го корпуса ПВО:

«Шесть установок РУС-1 ценой огромных усилий выведены из окружения и перебазированы в район Песочной. Дальнейшее их использование нецелесообразно в виду создавшейся обстановки. Подлежат консервации…»

Старший оператор Микитченко

Район Нарвской губы, деревня Логи. Через двадцать дней

Вот ведь какай жизнь! Только начнутся удачи, и вдруг закрутит, завертит — и снова остаешься с носом. Ну, почему бы мне не прижиться в Токсово? Такой солидный, уважительный инженер принял установку. Культурный человек! Сразу ко мне по имени-отчеству! Не то что некоторые: Гарик да Гарик! А инженер еще похвалил, сказал, дар у меня особый, талант. Не хухры-мухры…

За что же Осинин перебросил меня в расчет «Редута-3»? Что я ему плохого сделал?.. Станция — колымага! Крутишься вместе с аппаратной кабиной, а она скрипит, дребезжит, дергается… Комиссар, говорят, приехал на «точку». Ребята подшучивают: мол, держись, Гарик, по твою душу.

Я, правда, сам к старшему политруку пришел, так сказать, на разведку, показал, как рисовать могу. Тут же задание получил, написал два плаката, установку нашу намалевал в красках для учебного пособия. Ермолин похвалил, сказал, что художник я приличный. Если б только этими художествами занимался, а не другими… И строго так глянул. Ох, что будет, что будет?

А случилось это после обеда. Я, значит, кручусь, минута — оборот, еще минута — еще круг, глаз не спускаю с осциллографа. Дежурю. Кстати, не за себя, за Ивана Пилюлина. Многих ребят укачивает на этом чертовом токосъемнике. А Гарику что? Гарику хоть бы хны… Рядом со мной у телефона красноармеец Веснин — пожилой такой дяденька, выдержанный. В другой машине у передатчика крутится Вовик Щеглов. Ему там особо не за чем следить, лишь бы генератор не чихал да антенна синхронно вращалась с другой антенной. Чтоб я так жил…

Вовик открыл двери станции, пристроился на ступеньке, закурил «Ракету». И повел неторопливую беседу с наблюдателем Пилюлиным. Щеглов медленно вращается, а Ваня тихонько идет за ним следом, тоже круги наматывает. Щеглов с Волги, окает:

— Во-от ты, Ваня, как считаешь? Гитлера опосля войны ро-осстреляют иль за о-одно место по-овесют?

— Думаю, повесят, — отвечает Пилюлин, а сам идет себе, идет, чтоб рядом с Щегловым быть.

— Кумекаешь верно-о. Я даже число вычислил, когда тако-о сбудется.