Ленин
Шрифт:
— Ты не видишь, милый, а другие уже видят и тут и там… Я увидел ее перед собой в этот, последний день жизни… и рад, что дано было мне увидеть ее — лучезарную, как заря! Счастье это великое!
Мужик задумался и замолчал.
Ленин внимательно присматривался к нему. Постепенно осознавал сущность русской души — максимализм стремлений: или все, или ничего; мистическая вера в возможность основания на земле «Небесного Иерусалима»; таинственная убежденность о мессианстве народа и вечная тоска, ощущение ответственности и страданий за судьбы всего человечества от
Мужик не притронулся к принесенной еде.
Он стоял на коленях, обратив лицо на восток, размашисто крестился и бил поклоны, ударяя лбом в доски нар.
После полуночи заключенных разбудили. Охранник и солдат со штыком вывели мужика. Он уходил молча, сосредоточенный, радостный.
Ленин долго прислушивался, но товарищ не вернулся.
С утра он узнал, что приговор был приведен в исполнение.
Владимир до скрипа стиснул зубы и громко прохрипел:
Говоришь: «Не судите»! Тебя тем временем осудили и казнили? О, я буду судить без жалости, без сожаления… карать буду всей мощью моей ненависти и боли!
Новый день принес смерть невежественному простаку, верившему в возникновение «святого града», в котором люди не будут судить людей, и — свобода — для человека с дерзким, богатым разумом, в котором уже прозвучал приговор без милосердия и пылала жажда наказания, исполненного мстительной рукой.
Глава XV
Наступило лето 1915 года.
Из маленького домика с висящей над дверями вывеской убогого ресторанчика «Puits de Jacob» вышел невысокий, сбитый человек, с желтым лицом и темными раскосыми глазами.
Он посмотрел на лазурное небо и пошел в сторону парка Belvoir, улыбаясь голубой, мерцающей ослепительным блеском поверхности Цюрихского озера.
Он встал на берегу и смотрел на проходившую публику злым, угрюмым взглядом, на нарядных женщин, одетых в белые брюки и спортивные рубашки мужчин, группки веселых, счастливых детей.
Дуги его монгольских бровей хмурились, сжатые губы то и дело подрагивали, что-то беззвучно шепча.
Вдруг он радостно и по-дружески улыбнулся.
В светлой одежде и мягкой шляпе шел пружинистым шагом, слегка покачивая сильными бедрами, высокий, атлетически сложенный человек.
— Хелло, мистер Ленин! — крикнул он издалека, и на бритом, загоревшем от солнца и ветра лице расцвела добрая, почти детская улыбка.
Глядя стальными глазами, в которых мигали искорки веселья и легкой иронии, он размашисто потряс руку Ленина и похлопал его по плечу.
— Ну что ж, едем? — спросил он, набивая трубку.
— А как же! — ответил Владимир. — Сегодня у меня исключительно свободный день. Я хочу провести его приятно и с пользой, мистер… Кинг.
— Вы всегда спотыкаетесь на моей фамилии! —
— Должен признаться, что через мое горло оно не проходит слишком легко! — согласился Ленин. — Надо же было каким-то злым духам нашептать вашим предкам такую ужасную фамилию! Кинг? Король! Подумать только!
Американец прыснул со смеху.
— Старики не знали, что у их блудного потомка будет такой радикальный знакомый, — воскликнул он, пуская густые клубы дыма. — Сегодня поедем на Утокульм. Страшная жара, мы наверняка никого там не встретим. Только я опасаюсь, что вам, мистер Ленин, будет жарко в этой темной одежде.
— Вовсе нет! — весело ответил Владимир. — Так как у меня есть только один костюм, то сегодня, надевая его, я приказал, чтобы он был продуваемым и легким, как греческий хитон!
Кинг снова окружил себя дымом и громко рассмеялся.
Зубастая электрическая канатная дорога завезла их на самую вершину. С железной веранды отеля они окинули взглядом развернувшийся внизу пейзаж.
Бело-желтое пятно Цюриха, похожего на холмик крота на берегу голубого озера, зеленая долина Лиммату, горные, искрящиеся ледниками хребты: Альпы-Саентис, Юра, над которыми величественно и грозно возвышали свои одетые в облачные тюрбаны пики Юнгфрау, Стокгорн, а дальше Риги, Пилат, едва вырисовывающиеся в тумане Фельдберг, вулканические конусы Егау и мутное, далекое зеркало озера Тун.
Они молчали, засмотревшись на необъятную для взгляда, великолепную палитру великого мастера — природы.
Мистер Кинг вздохнул и тихо сказал:
— У нас в Соединенных Штатах уже нет таких пейзажей! Земля повсюду рассечена железными дорогами, горизонт заслоняет дым фабрик, шахт, электростанций. Я должен раз в пять лет приезжать сюда, чтобы отдохнуть от бешеной американской жизни. Я привожу сюда своих сыновей, пускай учатся любить природу и понимать, что ее вековой труд и энергия более совершенны, нежели человеческие усилия!
Ленин загадочно усмехнулся.
Когда американец замолчал, он сказал насмешливым голосом:
— А я, глядя на эту такую спокойную, умиротворяющую, счастливую панораму, вижу вдали, вон там — за Туном пустые, голые просторы России, никем не заселенные горы, вьющиеся болотистые дороги, протоптанные миллионами звенящих кандалами людей! Они бредут сейчас с низко опущенными головами, сгорбленные, прибитые к земле секущим их кнутом царя в тюрьму, церковь или могилу. Если бы у меня были сыновья, я привез бы их сюда, а они бы выкрикнули с ненавистью: «Справедливости! Мести! Новую жизнь!»
Американец немного задумался и сказал тихим, серьезным голосом:
— Весь день я вчера думал о ваших взглядах и идеях. Они меня озадачили… Однако я пришел к убеждению, что вы мечтатель, утопист. Нельзя ведь с Утокульма одним прыжком перескочить на вершину Риги? Для этого понадобился бы самолет или канатная дорога, как над Ниагарой или в ущельях Скалистых гор!
Ленин ничего не ответил. Он стоял, заглядевшись на Юнгфрау, которую все больше окутывали густые лоскуты мягких серебристых облаков.