Лёха
Шрифт:
За спиной зашуршало. Неугомонный Семенов проснулся и теперь с грустью на лице копался в мешке с харчами.
— Дня не прошло, а полегчал уже сильно — шепотом поделился он своими мыслями с потомком.
Лёха кивнул. Раньше заботится о жратве ему не приходилось ни разу — еда всегда была, только до магазина дойти. Потому как-то и не понимал, какая это радость — когда еда есть! Здесь, в этом злом времени такое понимание пришло сразу. Ну, почти сразу. На второй каске коровьего молока, пожалуй. И еще — только тут потомок почувствовал, что такое настоящий голод. А и впрямь, когда раньше голодать-то было? На голодающих смотреть доводилось с юмором, потому что во время Лёхи таковых категорий было ровно
Толком порадоваться тому, как удачно выкрутились было некогда. И очень сильно обеспокоило, что немцы стали разрешать всякой сволочи вооружаться. Этак им и своей полиции будет не нужно, уж что-что а всякой шпаны набрать не сложно. И получится этакое разбойничье гнездо в каждом селе. А это хреново. Хотя, вообще-то и раньше — еще при царе — в деревне свои были не то полицейские, не то милиционеры. Прадед у Семенова был как раз таким и назывался сотским старостой. Приглядывал за сотней домов, потому и сотский. Мундира у него не было, оружия тоже, да и денег не платили, а приглядывать надо было и чтобы пожаров не спроворили, чтоб вода чистая была и чтобы благочинно все было на вверенной земле. И долго его миром выбирали. Пока перед Большой войной не ввели стражников — те уже за деньги работали. Но там было и стражников — раз два и обчелся. А тут на деревню только оружных с два десятка. И не похоже, что они крестьянствовать теперь собираются. Будут теперь бездельничать, благо охраняют. Поди прокорми такую ораву — да и немцев тоже кормить придется. Эх, только на селе угомонились, после гражданской-то, а тут опять начнется. Как грабить примутся, так обратка и пойдет, оружия-то много теперь по полям-лесам валяется…
Вот то, что сами оружием разжились и — главное — патронами — это душу грело. Жить можно! Только теперь аккуратнее надо быть, ухо востро держать, чтобы снова не вляпаться. И к фронту идти надо. А пока идешь — так и рискуешь. Да и идти то приходится, хоть вроде и по своей земле — а чужая уже землица-то, опасность за любым кустом. За любым поворотом.
Потому шел Семенов впереди, с большой опаской. Но шустро, однако, шел, надо было торопиться, использовать все время, пока немцы встают, зубы чистят умываются и завтракают. Не война у них, а санаторий. Как на дороги выкатятся — надо в лесу отсиживаться. Вчера Лёха заявил, что по лесу безопаснее идти, пришлось его переубеждать, хорошо еще Жанаев с Середой понимают в чем дело и сами не бухтят. Только городской может так по лесу ломиться. Ну хорошо, если с компасом, тогда может и придет куда надо, а без компаса — леший так закружит, что куда там. Городские-то учены, конечно, думают, что все превзошли. А то не знают, в по — настоящему дремучем лесу, стороны света шиш определишь.
Во-первых, деревья со всех сторон мохом обросли.
Во-вторых, самым ярким днем, в полдень, в лесу сумерки.
В-третьих, не бывает ровного леса, — то вверх, то вниз, оппа — болото — обходим, потом косогорочек, потом выходим к речке на опушку и пытаемся привязаться — а уже и непонятно куда вышли и где оказались, поди пойми.
От шоссе давно уже ушли, двигались теперь по проселку, впрочем следов шин и тут было много, это сильно нервировало бойца. Трижды приходилось поспешно скрываться в кустах, но все три раза это были местные жители, то ли спозаранку поспешавшие, то ли ночевавшие вне дома.
Четвертый раз в подлесок Семенов свернул сам, по своей воле — сначала увидел следы гусениц, уходящих с дороги в лес, потом увидел сквозь листву что-то здоровенное, темное. Подал знак своим, шедшим настороженно поодаль,
Почесал в затылке. Вопросительно глянул на Жанаева. Тот пожал плечами. А вот Середа словно и не удивился.
— Эка невидаль! Мортира наша 280 миллиметровая образца 1939 года Бр — 5. Только ствол куда — то дели, только люлька осталась.
— А мотор где — как-то глуповато спросил Семенов.
— На тракторе или каком другом тягаче. Это пушка, только здоровенная, вот ее вместо пары колес на гусеницы и поставили. В общем — кусок железа. О, гляди-ка — наши ее сюда затащили, бросили, а на тракторе укатили, засранцы. Мне что-то говорит, что ничего нам тут полезного нету.
Жанаев, покрутившись по полянке грустно пожал плечами. Мусор — да, был, а вот ничего ценного — не было. Попехали дальше, пока солнышко не встало высоко. И — как оно попрет, так оно и попрет, скоро в нос ударило резким странным запахом, даже скорее не запахом, а вонью, странной, немного знакомой — вот как на дремлющего кота Семеновского из печки уголек стрельнул — так же воняло. Только тут было тихо и пахло густо, а в избе у Семенова наоборот пахло тогда паленой шерстью слабее, зато крику было — и кот орал и дочка и жена потом тоже… Немного…
Боец незаметно даже для себя улыбнулся, вспомнив, как носился по стенам подпалившийся кот, как он истерически вопил, а хозяин дома наоборот захохотал и долго остановиться не мог. Дочку вспомнил, жену. Половичок лоскутный, самовар новехонький. Дом, свежесрубленный, просторный, а вот баньку новую поставить не успел, думал этим летом как раз сделать. И посуровев, понюхал воздух.
— Пахнет, словно Жанаев курит. Только чуток посильнее — прошептал подошедший тихо артиллерист. Боец кивнул, соглашаясь. Чем же все-таки так воняет?
Воняли валенки. Точнее то, что от них осталось — по следам, если не очень что попутал Семенов и помогавшие ему бурят с артиллеристом, выходило, что наши бросили тут две трехтонки с грузом армейских валенок. Потом явились немцы, валенки выкинули и подпалили, а на машинах уехали. Судя по всему было это несколько дней тому назад, костер потух, но вонял изрядно. Следы хорошо сохранились — и глубокие вдавлины от колес автомашин — стояли долго на сыром грунте, и немецкие шипастые сапоги намяли тут следов и полоски от колес, буксовавших на рыхлом грунте — все это было легко читаемо, словно букварь какой.
— И что это им так валенки эти не понравились? Они же, смотрю, зимнего обмундирования вообще не имеют. Шинелка только тоненькая, да каска железная, ни ватников, ни телогреек, ни бушлатов, ни тулупов — удивился Семенов. Уж что-что а валенки зимой — лучшая обувка, куда там сапогам. И зима уже на носу, а тут валенок была не одна сотня. Жечь-то зачем было?
— А немцы не знают, что это за вещь, валенки, у них такой обувки нет. Наверное потому и спалили, что не доперли для чего это. Ну так и хорошо — уверенно заявил Середа.