Лёха

Берг Николай

— Это он зря — сурово осудил легкомысленного летуна доверчивый Семенов.

— Пошутил. Не до балалаек в полете, а эту попросили техники взять, когда со старого аэродрома от немцев эвакуировались спешно, а на новом не до того было, забыл про инструмент. Говорил, что когда трясти стало, сам обалдел — откуда ни возьмись — балалайка в кабине, давай летать туда-сюда и его грифом по физиономии стукать. Когда приземлился уже — вспомнил откуда взялась. Нам на память бортпаек оставил — НЗ летный. Шоколад там, галеты. Хороший человек, душевный. Я ему

сопровождающего дал, доставили в полк чин-чином. Так что знаком с летчиками. Вам, старшина, такой капитан Воробьев не встречался?

— Не, у нас штурмовики не базировались — выкрутился Лёха вполне успешно.

— А где это вас так разукрасили? — поинтересовался лейтенант.

— В смысле?

— Да вот у товарища Семенова синяк на поллица, а у товарища Жанаева нос разбит, да и вы морщитесь, когда правой рукой двигаете — видно, что ушиб. И у сержанта Середы дырка свежая — кровь еще красная, не побурела на повязке — невинно пояснил Берёзкин.

— А это товарищ Семенов за хлебушком в деревню сходил.

— А там?

— А там Гогуны.

— То есть?

— Фамилия такая. Бандиты. Предатели, немецкие пособники. У нас к слову и списочек есть основных персоналий. Получили, когда в виде немцев туда приперлись. А синяки и шишки заработали пока фрицы нам свою форму с сапогами отдавали — вспомнил бумаготворчество артиллериста Лёха.

— Не очень охотно отдавали?

— Не то слово. Очень неохотно. Но мы их все-таки убедили.

— Впечатляет. Убедительные, видать, доводы получились — признал лейтенант.

— Если б мне кто рассказал — не поверил бы. Хоть кино снимай — честно признался Лёха.

— Может быть еще и снимут — наивно понадеялся лейтенант.

— Как же, дождемся, держи карман шире — честно ответил Лёха, отлично помнивший всю ту кинематографическую холеру, что выдавали на гора нелепые кинщики.

— Ладно. Отдохнули? Пора двигать!

Двинули дальше. От привала до вчерашнего стойбища топать еще было прилично и Лёха с тоской думал о том, что это совсем не конец, там придется взять на пустые носилки следующего инвалида и опять тащить десять километров, хотя уже сейчас руки явно свисают ниже колен, словно у гиббона.

Добрались до охраняемого раненым места, навьючились как караван верблюдов, пытаясь забрать по максимуму, и, пыхтя, двинулись к новому лагерю. Эту дорогу Лёха не запомнил совершенно, только что-то зеленое в глазах, то ли лес, то ли позеленело все в сознании. Впрочем ругавшегося всю дорогу раненого сумели положить на мягкий мох аккуратно, не тряханув, а вот сами повалились, кто куда, долго переводили дух.

— Много оставили? — спросил оживший за время их хождения Середа.

Лёха только кивнул. Говорить сил не было.

— А я супчика сварил — весело заявил артиллерист.

На его щеках был неровный румянец и не без основания потомок заподозрил, что, готовя обедоужин, сержант не удержался и клюкнул самогонки. Впрочем это не помешало ему поставить шалаш-шатер из плащ-палаток для здоровых, палатку

из брезентухи для раненых, приготовить еду и как-то немножко место обуютить.

Тут менеджер отвлекся, посчитав, что за время хождения туда-сюда прошел по этому лесу за день три десятка километров, да еще с грузом и даже немного офигел от такого своего поступка. До попадания сюда в это злое время так ходить ему никогда не приходилось и теперь ноги гудели.

— Мда, то ли еще будет! — подумал Лёха.

Потом умерил гордость — и Семенов и Жанаев тащили оба раза куда побольше, чем выпало на его долю, один пулемет чего стоил. Но все — таки повод ужаснуться и погордиться одновременно был — и потомок и ужаснулся и погордился.

— А я разобрался с этим, что в пакетиках — заявил не без гордости Середа, когда усталые носильщики принялись ужинать обедом.

— И что это? — поинтересовался, из вежливости разве, Берёзкин.

— Лимонад, тащ летнант. Только сухой. Там так и написано, что надо засыпать в чашку или фляжку и залить водой в пропорции. Попробовал — ничего шипучка такая получилась, вкусненькая.

Бендеберя и Берёзкин переглянулись и прыснули.

— У нас один боец это куда раньше узнал. Снял с немца сумку, там значится среди всякого эти маршгетреньки и нашел. А они сладенькие, как карамельки крошеные, а читать он не умел. А и слопал несколько сразу и всухомятку…

— А потом запил водичкой — догадался Середа.

— Точно так — кивнул ефрейтор, усмехаясь.

— Боец потом кличку «огнетушитель Эклер» получил, прилипла надолго. Пена-то из него залихватски хлестала. И изо рта и из носа! Мы сначала даже испугались, думали отравился или лопнет. Не лопнул. А вы тут неплохо обустроились — похвалил лейтенант хозяйственные успехи Середы.

— Служу трудовому народу — тихо отозвался Середа, не вставая, правда.

— С аптечкой разобрались?

— С этим сложнее, надписи-то я все перечитал, но там же не написано от чего и для чего. Бинты, индпакеты, вата, пластырь и перевода не потребовали, с лекарствами сложнее. Название, сколько таблеток и какая доза в таблетке. С аспирином или там йодом — понятно, валидол там, стрептоцид — тоже ясно боле-мене, но там еще всякое лежит, типа гексенала, кодеина, кофеин-бензоата, пирамидона, фенацетина — с этим я не сталкивался. Медик нужен. Да, еще сказать хотел — тут Середа почесал себе затылок, потом потер кончик носа, то есть начал явно тянуть время, сам не замечая того.

Все уставились на говорившего, даже ложки звякать перестали.

— Что хотел-то? — хмуро подтолкнул его ефрейтор.

— Помирает Усов. Дальше если потащим — добить лучше. Не перенесет транспортировку — щегольнул артиллерист книжным словечком. Впрочем, все поняли.

— Я и говорил — на печке бы ему отлежаться — несколько нарушив Устав влез Бендеберя.

— Заканчиваем ужин и спать. Караулим по вчерашней очередности — отозвался после недолгого молчания лейтенантик, усиленно думая о чем-то.