Легионеры
Шрифт:
Удивились бы они все, если бы узнали, что тот, кто сейчас руки свои потные, от волнения за их парнишку заламывает, кто так сильно переживает и волнуется, а позже будет вынимать пульки из тела их паренька, сам их туда и положил, своей меткой рукой и острым глазом.
Взяли, однако они меня без оружия. Может удастся выкрутиться. Из эпицентра взрыва, хочешь не хочешь, а успел уползти. Ужом, ящерицей, кем хочешь, но вывернулся. Судьба!
Пока я, горестно заламывал, ручки свои слабенькие и в голос над раненым причитал, автомобили прибыли
Заехали во дворик, я кричу дурным голосом, нагнетаю обстановку: «Быстрее, быстрее.» Повстанцы хватают паренька, тянут его в дом. Весь измазанный его кровью, я бегу следом. Они его мешком сваливают на постель в комнатенке довольно спартанского вида. Опять балаболю о своем.
Хватаю за руку близстоящего, испуганного дедка завернутого в простыню. Силой выволакиваю его в большую комнату, похожую на их столовую и делаю пальцами движения наподобие ножниц и кричу, что раненого необходимо сюда положить. Здесь его буду чикать.
Приносят раненого, кладут на стол, я требую как можно больше света. Ох и не нравиться мне то, что его зрачки не реагируют на свет. Делаю хитрый укол, выхожу мыть руки.
Во дворе, пока намыливаю и споласкиваю руки, зыркаю по сторонам и выворачиваю себе глаза из орбит в поисках выхода.
В глубина двора, примечаю незаметную дверь, ведущую куда-то в глубь микрорайона. В то же время наблюдаю, как с машины сгружают, а попросту, сбрасывают трупы и раненных.
Что-то очень знакомое мелькнуло в этом нагромождении тел. Вытирая руки полотенцем подошел ближе к этому скопищу. Араб тянет меня в дом, на часы показывает, намекает, что дорога каждая минута.
Вытирая руки о услужливо поданное полотенце, присмотрелся я к тому, что меня так заинтересовало…
Вот это да! Это же безграмотные наколки моего крестника. Я даже повеселел. Опять Рысак под моей опекой. Только, что мне с ним делать? Взял его за руку, в районе запястья. Откуда-то издали еле-еле слышно пробивается пульс. Зачем они его сюда тащили не понятно. Может кожу с наколками хотели снять, жилище новобрачных украсить? Не знаю.
Показываю на этого разрисованного синими красками и объясняю, что его тоже надо почикать, пусть берут и тянут туда же. Нет, не соглашаются.
Раз не соглашаетесь… Тогда я отказываюсь копаться в их человеке.
Они на меня кричат. Обзывают плохими арабскими словами. Плюются. Перед лицом затворами щелкают. Создают невыносимую нервную обстановку.
Вежливо прошу позвать их старшего, а получается и главного.
Он пришел. Глянул я на него подозрительно… А руки-то у него трясутся. Чувствую, что за сыночка шибко волнуется. Вперемешку с гневным взором в своих глазах, объясняю ситуацию.
Он смотрит на своих людей и сперва тоже отказывается. Я тогда как могу объясняю, что отказываюсь от денег и прошу жизнь за жизнь.
Он шевелит побелевшими от гнева
Старшой, что-то отчаянно кричит по-арабски и через мгновение опять отказывается от своей выгоды.
Что за черт?
Тогда я выкладываю последний козырь. Денег при себе нет, приходиться расплачиваться с «козырями». Говорю, что знаю о том, что готовиться операция по уничтожению их химзавода в пустыне. Называю место Аль-Мандра.
Он по настоящему удивлен. Кратковременный шок быстро походит. Придя в себя, уточняет время операции. Я спокойно называю. Он кивает головой, видно мои сведения совпали с его информацией и только после этого соглашается полностью.
По его приказу, тянут Рысака в ту же комнату и укладывают у окна, в сторонке.
Но свое согласие, он пусть упакует в бумагу, положит в унитаз и спустит воду. Вижу, что даже если я, во славу медицинской науки вытащу их паренька с того света. Все равно и меня, и Стаса, несмотря на то, что он Терминатор — убьют. Предчувствие, пока еще меня не обманывало. Ладно, посмотрим.
Когда мы вернулись к столу, паренек был уже совсем плохой. Чтобы не быть убитым прямо у импровизированного операционного стола, следовало предпринять какие-нибудь эффективные меры, при чем — незамедлительно. Надуванием щек и фразами на латыни, здесь вряд ли можно будет отделаться.
Посмотрел я бляху на груди умирающего араба. У меня была точно такая же. Удивился. Кровь у нас с ним одинаковая по всем позициям. Мне необходимо закрепить свое здесь присутствие. Да и предчувствие правильное, нехорошее.
Зову его батяню, как бы для помощи. Показываю бляху с груди его сына и свою. Мол все одинаково…
На его глазах, ложусь рядом с раненым и делаю прямое переливание крови. Показываю лицом, как мне от этого больно. Как капля по капле из меня уходит жизнь. Старик надо мной, бьет себя по щекам, чуть не рыдает. В его сыночка, «собака-неверный» вливает свою поганую кровь. Получается, если его дитятко выживет, значит оно будет до конца своих дней, носить в себе кровь «неверного», который автоматически становится его сыном?
Но конечно, он так не думал. Основная мысль у него была, выживет ли сын? Хотя, о чем это я? Почем я знаю, о чем в тот момент мог думать его старик? Может он ругал себя за то, что продешевил с ценой за жизнь своего сына. Мне сие неведомо.
Граммов, может двести, я отдал своей кровищи, вот так, за здорово живешь и без надежды на талоны для калорийного питания. После этой высокогуманной акции, морщась и стоная слез со стола, перевязал себе руку. С перевязанной рукой и страдальческим выражением на лице, стал пытаться достать пули и вычерпывать кровь из легких…