Легенда
Шрифт:
– Я... просто смотрела, что там делается,- она кивнула в сторону входной двери.
– Но почему ты одета?..
– Мне не спалось. Я никак не могла заснуть. Он стоял, глядя на нее, все еще чуть покачиваясь, чувствуя, как постепенно успокаивается сердцебиение. Через открытый глазок снаружи доносились крики, и он различил привычный вопль Кортмана:
– Выходи, Нэвилль!
Подойдя к глазку, он захлопнул его и обернулся.
– Я хочу знать, почему ты одета, - снова сказал он.
– Ни почему.
– Ты собиралась уйти, пока я
– Да нет, я...
– Я тебя спрашиваю!
– он схватил ее за запястье, и она вскрикнула.
– Нет, нет, что ты, - торопливо проговорила она.- Как можно, когда они все там?
Он стоял и, тяжело дыша, вглядывался в ее испуганное лицо. Он чуть вздрогнул, вспомнив свое пробуждение - состояние шока, когда ему показалось, что это Вирджи.
Он отбросил ее руку и отвернулся. Он полагал, что прошлое уже давно умерло,- но нет. Сколько же времени для этого нужно?
Он молча налил себе рюмку виски и торопливо, судорожно заглотил. Вирджи, Вирджи, - горестно звучало в его мозгу, - ты все еще со мной. Он закрыл глаза, и с силой стиснул зубы.
– Ее так звали?
– услышал он Голос Руфи. Мышцы его напряглись, но лишь на мгновение; он чувствовал себя разбитым.
– Все в порядке, - голос его звучал глухо и потерянно.- Иди спать. Она сделала шаг в сторону.
– Извини,- проговорила она,- Я не хотела... Внезапно он почувствовал, что не хочет отпускать ее. Он хотел, чтобы она осталась. Без всякой причины, только бы снова не остаться в одиночестве.
– Мне показалось, что ты - моя жена, - услышал он собственный голос. Я проснулся и решил...
Он как следует хлебнул виски и, поперхнувшись, закашлялся. Руфь терпеливо ждала продолжения, лицо ее находилось в тени.
– ...Решил, что она вернулась, понимаешь ли...
– медленно продолжал он, с трудом отыскивая слова.
– Я похоронил ее, но однажды ночью она вернулась. И я тогда увидел - тень, силуэт - это было похоже на тебя. Да. Она вернулась. Мертвая. И я хотел ее оставить с собой. Да, хотел. Но она уже была не той, что была, прежде. Видишь ли, она хотела только одного...
Он подавил спазм в горле.
– Моя собственная жена, - голос его задрожал, - вернулась, чтобы пить мою кровь...
Он швырнул свой бокал о, крышку бара, развернулся и зашагал: дошел до входной двери, развернулся, снова вернулся к бару и уставился в одну точку. Руфь молчала. Она стояла все там же, прислонившись к стене, и слушала.
– Я избавился от нее, - наконец сказал он.
– Мне пришлось сделать с ней то же самое, что и с остальными. С моей собственной женой.
– Какое-то клокотанье в горле мешало ему говорить.
Колышек.- Его голос был ужасен.- Я вколотил в нее... А что еще я мог сделать? Я ничего больше не мог. Я...
Он не мог продолжать. Его трясло. Он долго стоял так, плотно закрыв глаза...
Потом снова заговорил:
– Это было почти три года назад. И до сих пор я помню... Это сидит во мне, и я ничего не могу с этим поделать. Что делать? Что делать?!
– Боль воспоминаний снова
– Он запустил трясущиеся пальцы в свою шевелюру...
– Я знаю, что ты думаешь. Я знаю. Я не верил. Я сначала не верил тебе. Мне было тихо и спокойно в своем маленьком и крепком панцире. А теперь,- он медленно помотал головой, и в его жесте сквозило поражение,- в одно мгновение исчезло все... Уверенность, покой, безопасность. Все пропало...
– Роберт...
В ее голосе что-то надломилось.
– За что нам это наказание?
– спросила она.
– Не знаю, - с горечью сказал он.
– Нет причины. Нет объяснения.
– Он с трудом подбирал слова.- Просто так все устроено... Так все и есть.
Она приблизилась к нему. И вдруг - он не отстранился и, не колеблясь, привлек ее к себе. И они остались вдвоем - два человека в объятиях друг друга, песчинкой затерянные среди безмерной, бескрайней темноты ночи...
– Роберт, Роберт...
Она гладила его по спине, руки ее были ласковыми и родными, и он крепко обнимал ее, закрыв глаза и уткнувшись в ее теплые, мягкие волосы. Их губы нашли друг друга и долго не расставались, и она, отчаянно боясь выпустить его, крепко обняла его за шею...
Потом они сидели в темноте, плотно прижавшись друг к другу, словно им теперь принадлежало последнее, ускользающее тепло этого угасающего мира, и они щедро делились им друг с другом.
Он чувствовал ее горячее дыхание, как вздымалась и опадала ее грудь; она спрятала лицо у него на плече, там, куда скрипач прячет свою скрипку, он чувствовал запах ее волос, гладил и ласкал шелковистые пряди, а она все крепче обнимала его.
– Прости меня, Руфь.
– Простить? За что?
– Я был резок с тобой. Не верил, подозревал. Она промолчала, не выпуская его из объятий.
– Ох, Роберт, - "наконец сказала она.
– Как это несправедливо. Как несправедливо. Почему мы еще живы? Почему не умерли, как все? Это было бы лучше - умереть вместе со всеми.
– Тсс-с, тс-с, - сказал он, чувствуя, как какое-то новое чувство разливается в нем: и сердце и разум его источали любовь, проникающую во все поры и невидимым сиянием исходящую из него,- все будет хорошо.
Он почувствовал, что она слабо покачала головой.
– Будет. Будет,- сказал он.
– Разве это возможно?
– Будет,- сказал он, хотя чувствовал, что ему самому трудно поверить в это, хотя понимал, что в нем говорит сейчас не разум, а это новое, освобожденное, всепроникающее чувство.
– Нет,- сказала она.- Нет.
– Будет, Руфь, обязательно будет. Сколько они просидели так, обнявшись и прижавшись друг к другу? Он потерял счет времени. Все вокруг потеряло значение, их было только двое, и они были нужны друг другу - и поэтому они выжили и встретились, чтобы сплести свои руки и на мгновение забыть об ужасной гибели всего былого мира...