Шрифт:
Феликс Григорьевич Светов (Фридлянд)
(1927-2002)
ЛЕГЕНДА О ВЕЛИКОМ СТАРЦЕ
Рассказ
Они уселись в маленьком зальце - полуподвале. Новиков никогда здесь не был. Пока шли по улице, ныряли в переулки, он не смотрел на дорогу...
– Тут, - сказал Слава и толкнул дверь.
Новиков задрал было голову прочитать вывеску, но не успел: "Птица" или "Синяя птица" - кафе, одним словом.
Слава взял карточку, повертел и поднял на Новикова глаза:
– Знаете, Сережа... У меня родилась идея. Мы не знаем друг друга, встретились,
Подошел официант, сонный, безразличный.
– Вы нам вот что...
– сказал Слава.
– Пожалуйста, две ухи и чаю с вареньем.
– Чего?
– открыл глаза официант.
– Вишневого, пожалуйста. А нет, тогда повидла или чего-нибудь в этом роде.
– Коньяк, - сказал Новиков.
– Если вы не пьете, мне двести грамм.
– Всё?
– спросил официант.
– Всё, - сказал Слава.
– Не догадались?.. Эх, вы. Ну, я потом объясню. Прошлый раз мне хотелось вас раззадорить. Такое, знаете, детское чувство, как комплекс неполноценности: нас, только что пришедших в церковь, все считают как бы людьми второго сорта - обязательно норовят уличить в незнании, в излишней экзальтации, она тоже почему-то раздражает. От этого протест - а чего, мол, стоят ваши знания и укорененность, одна косность и неподвижность!
Тут Новиков впервые пожалел, что согласился пойти с ним: как же он позабыл, кто такой этот Слава! Вот и станет час, два, пока они будут хлебать уху - да откуда здесь уха!
– нести всю эту детскую околесицу...
– Я вижу, вы уже сердитесь?
– смотрел на него влажноватыми глазами Слава.
– Конечно, интеллигентский лепет... Но согласитесь, о чем же еще, так вот случайно встретясь, разговаривать?
Подошел официант с подносом. Поставил графинчик с коньяком, бутылку воды, салат, нарезанную колбасу, сыр.
– Не по программе, - буркнул Слава.
– А где уха?
Официант не посмотрел на него: забрал поднос и ушел.
– Попробуйте выполнить программу, - нахмурился Слава.
– Ладно, не в Европе.
– А что за программа?
– полюбопытствовал Новиков.
– Хорошо, я вам открою карты... Вы прошлый раз заметили, что какой, мол, я философ, не знаете, а легкомыслие углядели. В чем оно вам увиделось? Что я открытыми глазами, без косности и предвзятости могу глядеть на то, на что вы, именно в силу косности и предвзятости, и глядеть не хотите?
– Так точно, - сказал Новиков, - как раз в этом и углядел.
– Об этом я и хочу с вами разговаривать.
– Здесь?
– искренне испугался Новиков.
– Сто лет назад, - начал Слава, - в похожем месте, в городе Скотопригоньевске, встретились два человека. Они, правда, были братья и помоложе - старшему двадцать три года. Ну, тогда не так развивались, это у нас до тридцати лет все замерзшие, а кое-кто и до сорока дотягивает. И заказали они - те братья, если помните, уху и чаю с вареньем. Вишневым, между прочим.
– Вот оно что! Так не о том ли мы с вами будем разговаривать - что вы этого мира
– "Како веруеши?.." - это должно быть вам важным? Не про Господа Бога, не пугайтесь - есть Он или Его нет, не о том, как оправдать человеческую мерзость. Не с вами говорить, что Он есть, а мерзость вы превосходно оправдываете. Или объясняете. Во всяком случае, "мир принимаете", "билет" не собираетесь возвращать. Или, может быть, "бунт"?
– Не может быть бунта, - спокойно сказал Новиков.
– Но ответственность вы чувствуете, не можете не ощущать собственную вину за всё, что произошло?.. Хорошо, чтоб вам было понятней. Я, так же как один из тех братьев, которые уху запивали чаем в паршивом трактире сто лет назад, сочинил поэму. Не сочинил, а переложил. Не спародировал, а всего лишь осовременил. Очень скромно. Но это не плагиат, увидите.
– Вы читать будете?
– Нет, она у меня не записана. Пересказать могу. Она так и называется, почти как в подлиннике: "Легенда о Великом Старце". Рассказывать?
– Ну что ж, - сказал Новиков, - если хотя бы еще и чаю дадут, как в подлиннике, пожалуй...
– Конечно, без предисловия никак нельзя, - сказал Слава.
– Действие происходит у меня в середине 30-х годов, могу сказать даже точно - в 38-м, в январе или начале февраля. Не случайно, как раз в то самое время Булгаков написал свой роман. Про чертовщину. О Христе вспомнил. Правду сказать, Христа у него нет - история про Пилата и про самого мастера-автора. Но, тем не менее, ощущение присутствия дьявола было тогда, может быть, более явным, чем в любое другое время за две тысячи последних лет. Русские философы в начале века не ошиблись, предрекли приближение конца Истории, не зря виделись им на маковках наших церквей розовые лучи немеркнущего Дня Грядущего. И явление антихриста предсказывали совсем определенно... Ну, не знаю, во всяком случае, это никак не литературный ход, тут не до сочинительства. Если автор оригинала моей поэмы счел возможным приурочить явление Христа к XVI столетию, полагая, что событий в Севилье, в самое страшное время инквизиции, когда там пылали костры и во славу Божию сжигали по сотне еретиков зараз, достаточно было, чтоб испытать Божие милосердие, то тут, надо полагать, и сомнений нет в правдоподобии моей истории...
– Вы не согласны?
– прервал он себя.
– Я вам постараюсь объяснить. Если за восемьдесят вершинных лет инквизиции в XV веке сожжено было десять тысяч человек - десять человек в месяц!
– а за наиболее кровавый год якобинского террора казнено сорок тысяч человек, около трех тысяч в месяц, то в ежовщину - более пятидесяти тысяч, то есть чуть ли не две тысячи в день. За пять дней - как за всю испанскую инквизицию. Почти каждую полминуты убивали человека.
Почти каждую полминуты! Удивляться надо не тому, что Он появляется у меня в поэме, а как Его в натуре не было. Может все-таки был, да мы Его проглядели? Или согласимся, что, как у Булгакова, дьявол только шалил с писателями и показывал фокусы?..