Ледяной Скипетр
Шрифт:
— Документов у нас нет, — честно сказал Данила. — Мы — странники.
— Странники! — фыркнул Лесник. — Это каждый второй говорит. А на поверку — беглые каторжники да шпионы! Может, вы от Огненного Хана? А?
Он уставился на Елену, пытаясь поймать ее взгляд. Она не отводила глаз, и, кажется, что-то в ее спокойном, глубоком взгляде смутило его.
В этот момент из-за спины Елены, из приоткрытого рюкзака, высунулась теневая голова домового.
— А ты, старый хрыч, Пашка, не узнал? — прошипел он своим многослойным шепотом. — Или глаза совсем заволокло от старости да от
Лесник аж подпрыгнул, его глаза вылезли из орбит. Он тыкал посохом в сторону домового, будто отгоняя нечистую силу.
— Это… это кто?! Ты кто такой?!
— Я-то кто — знаю, — фыркнул домовой. — А ты вот, я смотрю, забыл, как двадцать лет назад у тебя в сторожке печка развалилась, и кто тебе помог новую сложить? Кто мышей от твоих сухарей отвадил? А?
Лицо Лесника Пашки изменилось. Злость и подозрительность сменились растерянностью, а затем и робким узнаванием.
— Неужели… Хозяин?.. Из избушки у Свиного брода?
— Он самый, — с достоинством сказал домовой. — А это — моя Ветрова. Последняя. Идет по своему делу. Так ты у нас дорогу теперь будешь мерить? Дань требовать?
Пашка смущенно заерзал, переминаясь с ноги на ногу.
— Да я… да я и не знал… Ветровы… это дело другое. Извините, Хозяин, не признал. Проходите, конечно. Только… — он снова посмотрел на Елену, — а она чего молчит? Знахарка, а сама — ни слова.
Данила снова открыл рот, чтобы что-то сказать, объяснить, но Елена мягко коснулась его руки, останавливая. Она посмотрела на Лесника, и в ее взгляде не было ни страха, ни упрека. Был лишь вопрос и понимание. Она медленно подняла руку и приложила палец к своим губам, а потом указала на свое ухо и на лес вокруг.
Она не могла сказать: «Я слышу вас всех». Но она могла это показать.
И старый Лесник, видимо, кое-что понимавший в лесных делах, вдруг все понял. Его глаза округлились уже не от страха, а от изумления и суеверного уважения.
— А-а… — протянул он многозначительно. — Немые речи… Понимаю. Дело ясное. Проходите, проходите, госпожа странница. Не задерживаю.
Он почтительно посторонился, пропуская их. Данила, немного ошарашенный такой быстрой переменой, кивнул ему и повел Елену дальше. Домовой, довольно урча, скрылся в рюкзаке.
Они прошли с полверсты, прежде чем Данила нарушил молчание, обращаясь больше к самому себе, чем к ней:
— Никогда не видел, чтобы Пашка так быстро сдавался. Обычно он часами может бухтеть, требуя хоть крупинку табаку за проход. А тут… будто испугался.
Из рюкзака донесся язвительный шепоток:
— Не испугался, а устыдился. Увидел, что перед ним не просто девка с парнем, а Ветрова, которая сквозь него насквозь смотрит. В его годы уже понимаешь, что есть вещи поважнее выпивки и власти над придорожной канавой. Она ему без единого слова все его одиночество, всю его тоску показала. Молча. Вот он и сник.
Данила кивнул, впервые за этот долгий день в его глазах мелькнуло нечто похожее на уважение не к стойкости, а к самой сути ее новой силы. Он больше не пытался говорить за нее или ограждать от мира. Он стал ее тенью, ее молчаливым союзником, понимающим, что ее безмолвие — это не слабость, а иная форма диалога со стихией,
Шли они так еще около часа. Елена уже начала привыкать к этому новому состоянию, научилась немного «приглушать» одни голоса и «прислушиваться» к другим. Она узнала, что у страха есть горький, металлический привкус, а у радости — запах спелой земляники. Что у каждого живого существа есть своя, уникальная мелодия, складывающаяся в великую симфонию бытия.
И вот, когда солнце уже почти коснулось вершин дальних деревень, окрашивая снег в багряные тона, она почувствовала странное облегчение в горле. Словно тугая струна, натянутая внутри, вдруг ослабла. Она остановилась, приложила руку к шее.
И поняла, что час истек.
Она сделала глубокий вдох, готовясь к тому, что звук так и не вернется. И тихо, почти неслышно, прошептала первое, что пришло в голову. Слово, которое было не мыслью, не просьбой, а чувством, переполнявшим ее в тот миг.
— Спасибо…
Это был всего лишь шепот, хриплый и тихий, как шорох сухого листа. Но для ее собственных ушей, привыкших к абсолютной тишине, он прозвучал как удар грома.
Она замерла, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот хрупкий, вернувшийся дар. Потом снова, уже громче, повторила:
— Спасибо…
Голос был чужим, непривычным, но это был ЕЕ голос. И с каждым новым словом он становился увереннее, роднее.
Данила услышал. Он резко обернулся. Его глаза встретились с ее глазами, широко раскрытыми от изумления и робкой радости. Он не улыбнулся. Не рассмеялся. Он просто смотрел на нее, и в его суровом, усталом лице было столько тепла и понимания, что у нее снова подступили слезы к глазам. Он кивнул. Всего один раз. Коротко и ясно. Как бы говоря: «Я знал. Я ждал».
Из рюкзака донесся довольный, похожий на потрескивание углей, голос домового:
— Ну вот. Вернулся. Только ты его уже не потеряешь. Потому что ты теперь по-настоящему слышишь. Ты не ушами слушала, дитятко. Ты душой. Настоящая Ветрова. Теперь магия — она не где-то там, снаружи. Она в тебе. Как кровь. Как дыхание. И бояться ее — все равно что бояться собственного сердца.
Елена снова сделала глубокий вдох, уже наслаждаясь вибрацией в своих связках. Ее голос вернулся. Но она была уже другой. Той, что прошла через немоту и обрела в ней новый, неслыханный слух. Она могла бы рассказать Даниле о том, что слышала его сердце, о лесной девчонке-стрекозе, о памяти столетних дубов. Но слова были слишком грубым инструментом для такой тонкой работы. Это знание осталось ее сокровенной тайной — драгоценным грузом, который она будет нести в себе.
Она посмотрела вперед, туда, куда вела их дорога. Сквозь стволы деревьев, в лощине вдали, замерцали огоньки. Не один-два, а целая россыпь. Деревня.
А за деревней, на самом горизонте, уже сгущались сумерки, и в их багровой дымке угадывалось не просто силуэт. Угадывалось нечто громадное, исполинское, сложенное из теней и отблесков далекого, невидимого города. Башни, стены, купола. Он был еще далеко, за многими верстами, но его присутствие уже висело в воздухе тяжелым, неотвратимым предчувствием.