Ледяной Скипетр
Шрифт:
Водяной медленно, с скрипом, повертел головой.
— Голос? — переспросил он, и в его булькающем тембре послышалось нечто, похожее на интерес. — Голос Ветровой? Твой голос?.. — Он причмокнул своими пиявкообразными губами. — Интересно… Твой род всегда умел говорить с водой. Твои слова могли успокоить шторм или наслать его. Твой смех заставлял родники бить ключом. А песня… твоя песня могла растопить лед… или вогнать его в самое сердце реки. Ты предлагаешь мне это?
— Я предлагаю тебе мой голос, — четко повторила Елена, чувствуя, как внутри все сжимается в ледяной ком. — На час. Полное молчание. Ты
Водяной задумался. Вода в его бороде переливалась и булькала.
— Час… — протянул он наконец. — Час — это много для Ветровой. За час можно многое успеть. Или не успеть… Договорились, девочка.
Он внезапно двинулся к ней. Он не шел по льду — он скользил, его нижняя часть тела оставалась под водой, в полынье, а верхняя неслась вперед с пугающей скоростью. Данила снова рванулся было вперед, но Елена остановила его жестом. Она стояла неподвижно, сжав кулаки, глядя на приближающееся чудовище.
Водяной протянул свою холодную, скользкую, покрытую водорослями руку и коснулся ее горла.
Прикосновение было леденящим, липким, отталкивающим. Оно не было болезненным, но Елена почувствовала, как что-то живое и важное вырывают из нее, словно длинную, сверкающую нить. Она попыталась вскрикнуть, протестуя против этого насилия, но…
Ничего.
Ни звука. Только безмолвный, пустой выдох.
Она открыла рот, пытаясь что-то сказать, издать любой звук, но ее голосовые связки не дрогнули. В ушах стояла абсолютная, звенящая тишина. Она была глухой к собственному существованию. Мир вокруг не изменился — шумел ветер, трещал лед, булькала вода, — но он стал безмолвным кино, спектаклем, в котором она больше не могла участвовать.
Ужас, холодный и бездонный, охватил ее. Она схватилась за горло, глаза ее расширились от паники. Она видела, как Данила что-то кричит ей, его лицо искажено отчаянием и гневом, но не слышала ни слова. Только видела движение его губ.
Водяной отступил, и на его уродливом лице расплылось нечто, напоминающее довольную ухмылку.
— Готово, — проскрипел он. — Теперь ты… тихая. Как рыба. Как камень на дне. Мне нравится. Садитесь.
Он развернулся своей массивной спиной, широкой, как плот, покрытой ракушками и тиной. Лед вокруг него растаял, образовав небольшую, спокойную заводь.
Данила, бледный, с поджатыми губами, схватил Елену за руку. Его хватка была почти болезненной. Он смотрел на нее, пытаясь поймать ее взгляд, что-то безмолвно спрашивая, упрекая, умоляя. Но она не могла ответить. Она лишь кивнула, стараясь передать взглядом, что все в порядке. Что она согласна. Что это был ее выбор.
Он, стиснув зубы, помог ей взобраться на скользкую спину Водяного, а затем поднялся сам. Спина была холодной и влажной, но удивительно устойчивой.
Водяной тронулся. Он не плыл быстро, а двигался медленно, величаво, рассекая грудью тонкий лед на своем пути. Полынья за них тут же затягивалась свежим, прозрачным льдом. Казалось, сама река расступалась перед своим хозяином и смыкалась за ним.
И тогда Водяной запел.
Его голос был глухим, идущим будто из-под земли, из самой толщи воды. Это была старинная, тягучая, бесконечно печальная песня. Елена не слышала слов, но чувствовала их вибрацию спиной, костями, каждой клеточкой своего
«Эх, Волга-матушка, река глубокая…
Кого ты скрыла в себе, вода холодная?..
Добра молодца с ясными очами…
Девицу-красу с ее печалями…
Все ты забрала, все в себе укрыла…
Стала ты вечной, а их забыла…
Эх, Волга-матушка, река-кормилица…
Сколько же горя твоей водице?..»
Песня текла, как сама река, бесконечная и полная неизбывной тоски. Она была о потере, о памяти, о тяжелой доле и о вечном покое, что ждет всех на дне. В этом пении не было злобы. Была лишь вселенская, безразличная печаль самой стихии.
Елена сидела, обхватив колени, и смотрела на проплывающие мимо ледяные глыбы. Безмолвие внутри нее было оглушительным. Она была отрезана от мира, заперта в стеклянный колпак собственной немоты. Она пыталась вспомнить звук своего голоса, звук бабушкиной колыбельной, шепот Северной Двины — но все это было призрачным, неуловимым, как сон. Оставалась только вибрация той грустной песни, что проникала в нее через спину Водяного, отдаваясь эхом в онемевшей груди.
Она посмотрела на Данилу. Он сидел, напряженный, как струна, его взгляд был прикован к ней. Он не сводил с нее глаз, будто боялся, что если отведет взгляд, она исчезнет, растворится в этом безмолвии. В его глазах читалась буря эмоций — ярость на себя, на Водяного, на всю эту несправедливую ситуацию, и в то же время — какое-то новое, глубокое, почти болезненное уважение к ней. Он, солдат, готов был отдать жизнь — простой и понятный жребий. А она отдала нечто более абстрактное, но, возможно, не менее ценное. Часть своей связи с миром. Часть своей сущности.
Он видел, как она сжалась от холода и ужаса, видел панику в ее глазах в первые мгновения, видел, как она теперь сидит, собрав всю свою волю, чтобы не поддаться отчаянию. И он ничего не мог сделать. Ничего не мог сказать. Он мог только быть рядом. И его молчаливая поддержка, его взгляд, полный решимости разделить с ней любую ее ношу, в тот момент значили больше любых слов.
Казалось, прошла вечность, но вот впереди показался другой берег — такой же высокий и обрывистый, покрытый редким лесом. Водяной, не прекращая своей песни, подплыл к самому урезу воды, где лед был тонким и хрупким.
— Приплыли, — булькнул он, обрывая песню на полуслове. — Слезайте. Ваш час пошел.
Они молча соскользнули с его спины на крепкий прибрежный лед. Елена, едва ступив на землю, чуть не упала — ноги были ватными, все тело дрожало от пережитого напряжения и холода.
Данила подхватил ее, поддержал. Его рука была твердой и надежной.
Водяной повернул свою голову, его омуты-глаза снова уставились на Елену.
— Помни, девочка, — проскрипел он. — Ты отдала мне не просто звук. Ты отдала часть своего влияния. Свою власть над словом. Кто знает, какую песню ты не успеешь спеть, какое слово не успеешь сказать… Пока твой голос у меня. Цена… цена всегда оказывается выше, чем кажется.