Ледяное сердце
Шрифт:
— Малефика, тебе вправду интересны ответы на эти вопросы? Ты всегда выше всего ставила собственный доход, какими бы путями и с чьей бы помощью он ни достигался. Ты знаешь, что я никогда не предам тебя и не причиню вреда, но в вечной службе я не клялся. И как я буду жить, когда наши пути разойдутся, тебя не касается.
Хафиза тоже улыбнулась, но Латиф прекрасно видел притаившуюся за этим тревогу.
— Не клялся, спору нет, но тебе не стыдно лишать меня такого партнера? Сколько воды утечет и сколько я потеряю, пока другого найду! Тебе не понять, у тебя-то полно времени в запасе на семейное счастье.
— Наверное, да, мне не понять, я же нечисть. Но я уверен, что ты не пропадешь, — промолвил
— Но ты же не хочешь, чтобы твоя благоверная узнала, чем ты занимался до знакомства с ней? — спросила Хафиза с напускной небрежностью.
Этого Латиф, разумеется, не хотел. Не так чтобы боялся до дрожи в коленях, как хотелось бы думать Хафизе, но все же в данный момент это было крайне нежелательно — и посему достаточно, чтобы он напрягся. И это не ускользнуло от ее глаз, загоревшихся злым огоньком.
— Она и так знает обо мне немало, — возразил Латиф после паузы. — И думаю, догадывается, что до нее я, как все инкубы, знакомился с женщинами не для романтики.
— И о таком она тоже догадывается? Ты уверен? А рассказать ей сегодня же слабо? Нет, Абдуллатиф, твоя Гели не из той породы женщин, что могут закрыть глаза на подобное. И смею заверить, ты рискуешь остаться и без семейного счастья, и без моей поддержки.
— О прости Аллах, — тут Латиф не удержался от смеха, — если, конечно, я вправе произносить его имя! Ты до сих пор так хорошо думаешь о людях, Малефика? Да они на все закроют глаза, когда им это удобно! Я знал женщин, которые убивали мужей, пока дети спали в соседней комнате, знал и таких, которые позволяли мужьям растлевать дочерей и падчериц. И таких, кто душил нежеланных младенцев и травил стариков ради грошей! Что, они все исключение из правил? И за те услуги мне в основном платили женщины — жены, пожелавшие извести любовницу, мамаши, обиженные на своевольных дочерей, и завистливые подруги. Как у вас говорят, спрос рождает предложение! И пока женщины остаются глупыми и самовлюбленными суками, готовыми до смерти драться за свой прогнивший мирок, — подобные методы будут востребованы.
Хафиза задумчиво постучала по столешнице длинными ногтями с бордовым лаком и промолвила:
— Хорошо сказано, Абдуллатиф, чувственно, но видишь ли... Пока ты не признался во всем жене и не получил ее одобрения, это только слова, не имеющие отношения к нашему делу. Я повторяю свое предложение: расскажи ей правду, и вот тогда они будут что-то значить помимо сотрясания воздуха.
Латиф и сам почувствовал, что проигрывает словесный поединок, и отпил вина, чтобы успокоиться. Его верхняя губа невольно вздернулась, обнажив короткие, но острые клыки. Ведьма торжествующе добавила:
— Я одного до сих пор не пойму: если ты так ненавидишь людей, то как мог полюбить ее? Тебе сейчас до зарезу нужно, чтобы она оказалась таким же убожеством, как другие женщины, но ты все-таки надеешься, что это не так!
— Ладно, Малефика, каковы твои пожелания? — устало спросил Латиф.
— Вот так-то лучше, друг мой, а то ты меня немного утомил своей лирикой! Сам подумай, что ты готов сделать, чтобы эта маленькая тайна не дошла до твоей жены? По-моему, гораздо разумнее поработать вместе до тех пор, когда я раскручу свой проект на международном уровне. Тогда ты получишь столько, что сможешь вообще обойтись без заказов! А ты же не сомневаешься, что у меня все получится?
— Я не сомневаюсь, что ты любишь играть с огнем, — констатировал мужчина. — Учти, с нечистью сложно подружиться, а вот поссориться очень легко.
— Да было бы из-за чего, Абдуллатиф! Я понимаю, если бы вдруг на тебя
— Я хотел по-честному, — вздохнул Латиф. — Ты ведь чуть ли не единственная женщина из ныне здравствующих, от которой у меня никогда не было секретов.
— И я это очень ценю, — отозвалась Хафиза без прежней усмешки. — Но с женами, увы, так не работает: чем меньше они знают, тем теплее постель и вкуснее еда. Ничего, ты сможешь совмещать работу с семейной жизнью — по крайней мере я искренне тебе этого желаю. И вот еще что...
Латиф выжидающе взглянул на нее.
— Я верно расслышала, как ты что-то насчет местных колдунов сказал? Если тебе это безразлично, то я не позволю им ставить мне палки в колеса. Ты у нас вольная нечисть, а я хочу открыть в этом городе большой филиал и не намерена терять плоды многолетнего труда.
— Это уже твое дело, — развел руками ифрит. — Ладно, Малефика, мне пора, так что скажи, чтобы принесли счет.
— Не беспокойся об этом, я распоряжусь, чтобы все записали за мной.
— Вот этого, пожалуйста, не надо! Я все же какой-никакой, но араб, и будь добра уважать наши традиции.
— Будь по-твоему, — улыбнулась Хафиза.
Расплатившись, Латиф снова пожал ей руку, накинул куртку и вышел. Ведьма посмотрела ему вслед снисходительно и немного грустно — все, что он наговорил, было так затерто и примитивно... Женщины глупые существа, которых волнует только их мирок? А чем лучше мужчины, которых волнует только женское тело? И ради этого они насилуют, совращают, бросают любящих, верных, но постаревших жен, убивают соперников. Она много лет отдала бизнесу, который стоял на сохранении женской моложавости как единственного гаранта этого самого «прогнившего мирка», и если кто-то заикнется при ней, что мужчины более сложные существа, она просто расхохочется тому в лицо. А вот ее любимыми клиентками, «для души», всегда были именно женщины, и отказываться от этого дела она не намерена. И пока Латифу не найдется замены, им рано прощаться, хочет он того или нет.
Латиф очень хотел добраться домой побыстрее, но события этого вечера было необходимо переварить и принять взвешенное решение. Если бы речь шла не о Малефике, а о любой рядовой ведьме, вопрос бы не стоил гроша. И ведь она тоже не обладает иммунитетом прирожденных и не может закрыть от него душу, а разговаривает с опасным духом будто с мальчиком, воспитывающимся в мире, где «девочек бить нельзя». Ну откуда у красивых женщин такая самоуверенность, граничащая с наивностью?
На вопрос, что он способен сделать, чтобы Хафиза хранила молчание, существовало много вариантов ответа, один страшнее другого. И тем не менее он не мог предать ее окончательно. Идя на эту встречу, Латиф надеялся решить вопрос не только по-честному, но и по-хорошему, — ради дружбы, ради многолетнего труда, о котором она так печется, ради знаний, которые она могла передать другим ведьмам. Но теперь приходилось поступать либо честно, либо хорошо — то есть, не причиняя Хафизе вреда и не лишая ее физической способности раскрыть рот.
Латиф выбрал второе, благо всегда мог передумать. Но именно сейчас все же стоило поторопиться, и дойдя до перекрестка, ифрит быстро свернул в первую подворотню и пропал.
Дома Гелена сидела у радиатора и читала бумажную книгу из тех, что давно тут завалялись от каких-то прошлых поселенцев. Она выглядела поникшей и бледной, но уже несколько дней не прикасалась к алкоголю, и Латиф стал надеяться, что в другой обстановке жена быстро выправится.
«Именно так, в другой обстановке» — сказал он себе и перевел дыхание.