Ледяное сердце

Смелик Эльвира Владимировна

– Свет, ну достаточно, – с прежним доверительным и чуть обиженным упрёком попросил Эдик. – Ну что ты сразу ёрничаешь и передёргиваешь? – Добавил наставительно, взывая к разуму: – Мы же взрослые люди. Давай поговорим конструктивно, без ненужных страстей.

– А нам есть, о чём разговаривать? – откликнулась Света, дёрнула плечами. – Лично мне не о чем. Смысл? По-моему, и так всё предельно ясно.

Она и сама старалась не подпускать лишних эмоций, выглядеть как можно независимей и спокойней. Только получалось не очень: глаза тихонько пощипывало, словно в них соринки попали,

в горле стоял твёрдый комок, который постоянно приходилось сглатывать, а ещё сжимать губы, чтобы не выдать их нервной беспомощной дрожи.

– Ну вот что тебе ясно? – тоже не слишком-то следуя самим же заявленным условиям конструктивизма и сдержанности, весьма экспрессивно выдохнул Эдик. – Ты хотя бы выслушай для начала. Нам же слова для того и даны, чтобы с помощью их свои проблемы решать, а не так вот. По-детски. Тайком вещички собрала и сбежала.

– Я думала, ты тоже уже дома будешь, – опять без стеснения соврала Света, или, скорее, чуть исказила факты. – Но ты, видимо, всё ещё слишком занят был. Зачёт никак не принимался.

Эдик только недовольно раздул ноздри, но не стал ни одёргивать её, ни в очередной раз упрекать, что она напрасно ёрничает и передёргивает.

Как благородно с его стороны!

– Я понимаю, что ты имеешь право обижаться, злиться и язвить, – многозначительно произнёс он. – И даже на импульсивные поступки имеешь право. Но и ты меня пойми. Я прихожу, а дома никого. Ни тебя, ни твоих вещей. Представляешь, что я почувствовал?

– Представляю, – Света мелко и усердно закивала. – Наверняка расстроился. – Снова на пару секунд сжала губы. – Потому что теперь тебе придётся одному за квартиру платить. А это в два раза больше и уже ощутимо. Плюс коммуналка.

– Да ты… – Эдик опешил, даже дар речи потерял на несколько мгновений, – ты о чём? – Воскликнул с праведным негодованием: – Ты считаешь, я из-за этого?

– Да нет, не только, – возразила Света. Голос слушался всё меньше, грозился тоже задрожать, перейти в надорванный шёпот или всхлип. – Я ещё обычно и порядок наводила, и поесть готовила. А тут и это самому придётся. Или подожди-подожди! – внезапно опомнилась она, наигранно всплеснула руками. – Задолжники же всегда есть. Задолжницы. Вот пусть они с тобой не только обжимаются, но ещё и уборку генеральную делают, и стряпают. Ты, главное, выбирай общежитских. Они в этом плане более умелые и самостоятельные.

– Ну вот чего ты несёшь? – возмутился Эдик, страдальчески закатил глаза, показательно раздосадованный и отчаявшийся из-за её упёртого нежелания понять. – Ну блин, Свет! В жизни всякое бывает. Не существует идеальных людей, все ошибаются. Ну поддался порыву, проявил слабость. Я ж мужик, в конце концов. В самом рассвете, а не какой-нибудь старпёр. А оно само в руки идёт. И вообще это было несерьёзно. Ничего запредельного, просто пофлиртовали немножко.

Пофлиртовали? Оглаживать задницу стоящей у тебя между колен девушки теперь называлось «пофлиртовали»?

Хотя для кого-то, возможно, так и есть. Ну а что? Ерунда же, действительно ничего запредельного, тем более…

– Я ж не собирался с ней… заходить дальше. Только с тобой.

Света опять кивнула,

с тем самым пониманием, которого Эдик так жаждал. С тоннами подобного понимания.

– А-а, ясно. Это ты просто заранее подготовился, подзавёлся. А то я уже недостаточно возбуждаю, новых впечатлений не хватает. Ты и решил добрать. Наперёд. Исключительно для моего же блага. – Затем воскликнула воодушевлённо: – Слушай! А давай я завтра тоже какого-нибудь студентика присмотрю и потискаюсь с ним в аудитории. Для запала. Тоже ради тебя. Ты ведь не против, а?

Эдик стиснул зубы, с шумом выдохнул, прищурился.

– Вижу, с тобой и правда бесполезно разговаривать.

Ну. А она разве не предупреждала? Конечно, бесполезно. И сейчас, и потом. Ничего не изменится.

– Ведёшь себя хуже капризного ребёнка. Как последняя истеричка.

– Ну и отлично, – заключила Света, хотела усмехнуться, но вроде бы только скривилась, как от зубной боли. – Я истеричка, ты двуличный козёл. И зря притащился. – Голос истончился, зазвенел натянутой струной. – Нам явно не по пути.

– Да я уже понял, – вывел Эдик осуждающе-разочарованно. – Насколько в тебе ошибался.

Он ошибался! Он?! Ошибался?!

Нижняя губа всё-таки задрожала, а в глазах защипало уже нестерпимо, ком в горле вырос до невероятных размеров, мешая нормально дышать. И если бы Света попробовала ещё хоть что-то сказать – а сказать очень хотелось, и уже не просто съязвить и ограничиться «козлом» – голос точно сорвался бы, а слова захлебнулись бы во всхлипах и рыданиях.

Эдик пялился в упор, прицельно и въедливо, прекрасно об этом догадываясь, и уголок его рта тоже подрагивал, но не от обиды или отчаяния, а так и норовя выгнуться вверх, чтобы изобразить снисходительную ухмылку. И Света не выдержала: молча и чересчур поспешно развернулась, боясь действительно разрыдаться у Эдика на виду, распахнула дверь, ввалилась в прихожую.

Тут же из комнаты выглянула мама – видимо, волновалась, дожидаясь, чем закончится, и тоже не выдержала – шевельнула губами, готовясь спросить, но Света опередила:

– Пойду голову помою, – выдохнула резко.

Да, точно, да! Именно это ей и надо: смыть с себя всю грязь и мерзость прошедшего дня. А заодно хотя бы на время спрятаться от чужих вопросов и взглядов и всё-таки прорыдаться, но одной, без свидетелей, никого не тревожа и не пугая.

Ей не нужно даже сочувствующих слов. Она уже наслушалась и наговорилась.

Света ринулась в сторону ванной, торопливо заскочила внутрь, заперлась, включила воду на полную и, как наклонилась, дотягиваясь до крана, так и не смогла распрямиться.

Сначала упиралась руками в край ванны, не в силах стоять без опоры, вздрагивала от каждого всхлипа, закусывала губы, чтобы не получилось слишком громко. А потом перестала заморачиваться на то, чтобы непременно удержаться на ногах, опустилась на пол, ткнулась виском в гладкий и холодный эмалированный бок, накрыла ладонями рот и теперь уже закусывала не губы, а пальцы. Но не только затем, чтобы её рыдания не услышали снаружи, а чтобы убедиться – она сама ещё жива, ещё материальна, ещё не рассыпалась на части.