Ледяное сердце
Шрифт:
— Так почему нет? Я бы хотел продолжить наш вчерашний разговор о чести, и в этом деле, я думаю, без вина мы не обойдёмся.
— Я… просто не хочу вина, милорд.
…быть покладистой, скромной, не перечить…
У неё снова дрожали руки.
— Боишься сказать лишнего, да?
— Нет, милорд.
— Что «нет милорд»? Не боишься?
— Нет, милорд, я просто не хочу вина, вернее, я не пью вино по утрам. Но если вы настаиваете, я, конечно, выпью, — и она взяла бокал и пригубила.
— Опять ты мне врёшь, маленькая веда! —
Какую она может рассказать историю?
Историю она, конечно, не придумала. И у неё так дрожали руки и сбивался голос, что рассказчик из неё выйдет никудышный. Да и разве ему будут интересны её истории?
— Простите, милорд, но у меня нет интересных историй. Моя жизнь не была богата событиями, я выросла в Обители и до этой осени жила там, — она взглянула на него искоса, мельком.
Эйгер сидел, откинувшись в кресле, и выглядел иначе, чем вчера: тёмный камзол, под которым виднелся жилет с серебряным шитьём и рядами пуговиц, рубашка из чёрного шёлка и шейный платок, заколотый булавкой. И даже волосы не торчат жуткими космами. Совсем как вельможа из Рокны. Если бы не маска на лице.
Левая рука в перчатке покоилась на подлокотнике кресла, а правой он держал нож, постукивая его рукояткой по столу.
— О чём же тогда поговорим? — в его голосе ей послышалась скрытая усмешка. — А о чём говорят с девушками? Давай, поговорим о мечтах.
— О мечтах?
— Да, о мечтах. Ты же знаешь, что такое мечты?..
Странный вопрос. И сбивающий с толку.
— Ты так удивилась, будто мечты это что-то неприличное! Разве ты ни о чём не мечтала? Девушкам это свойственно.
— Да, милорд.
— Так о чём?
— Не думаю, что это будет вам интересно.
— А ты не думай за меня, а просто ответь на вопрос. Это же не сложно? О чём ты мечтаешь, маленькая веда?
Она помедлила, взвешивая, что же ответить, чтобы он не счёл это ложью, не разозлился или не стал над ней насмехаться. Ведь нельзя же сказать, что она мечтает о том, чтобы отец убил Зверя, победил лаарцев и вернулся, наконец, с этой проклятой войны?
— Я… мечтала о том… что я буду также, как старая Наннэ в Обители, делать микстуры и порошки, собирать травы и лечить людей…
Она замолчала, смутившись. Зачем ему вообще об этом знать?
— Странные мечты, — она не смогла понять интонацию его голоса, может немного удивления, и немного насмешки, — а разве ты не мечтала о том, чтобы выйти замуж за принца, носить красивые платья и танцевать на королевских балах? Вроде, такое нравится всем девушкам.
— Я плохо танцую, милорд. Да и такой, как я, глупо мечтать о подобном.
— Такой, как ты… А ты не считаешь себя глупой?
— А вы считаете меня глупой, милорд? — она метнула в сторону хозяина замка короткий взгляд.
Было слышно, как он усмехнулся, отбросил нож
— Нет. Наивной, пожалуй, но не глупой. И да, танцуешь ты так себе. В прошлый раз оттоптала мне все ноги.
Кайя покраснела, но промолчала. Трудно назвать танцем то, что было в Рокне.
— Расскажи мне про Обитель. Тебе там нравилось?
— Это, конечно, не родной дом, но отец платил за моё содержание, и я жила лучше многих.
— Так нравилось или нет?
— Мне не с чем сравнивать, милорд, у меня никогда не было настоящего дома.
— А ты не любишь прямых ответов, хм. Однако, как предусмотрительно со стороны твоего отца прятать тебя в Обители. Кахоле вообще большие лицемеры.
Она ощутила укол в сердце. Где-то в глубине души понимала ведь, что в чём-то он прав, но от этого делалось только больнее.
Да как он смеет!
— Мой отец — не лицемер! — воскликнула Кайя. — Он опасался за мою жизнь, потому что моя мачеха, леди Альба, ненавидела меня. И он вынужден был это сделать.
— Как это удобно — подвести всё под ненависть мачехи. А продать тебя подороже на Балу невест? Это он тоже сделал потому, что опасался за твою жизнь?
Кайя почувствовала, как медленно отступает страх и осторожность, и на их место приходит ненависть, распирающая и жгучая, заставляющая приливать кровь к лицу и говорить то, что думаешь.
— Да! И это тоже. А знаете почему? Потому что он боялся, что, погибнув этой осенью в битве на перевале, он оставит меня одну. И меня некому будет защитить, некому будет обо мне позаботиться, потому что отец в этом мире — единственный родной для меня человек. Он не хотел оставить меня сиротой. Чтобы Обитель продала меня кому-нибудь! И именно поэтому я попала на этот бал — из-за вас, из-за этой проклятой войны и вашей жажды крови!
Она выпалила это и, испугавшись собственной горячности и необдуманности слов, добавила тише:
— …милорд.
— Моей жажды крови? — в голосе Эйгера ей послышлись злость и возмущение. — Выходит, ты была против того, чтобы тебя продала Обитель, но не против, чтобы это сделал твой отец? И ты хочешь сказать, маленькая веда, что все несчастья в твоей жизни произошли по моей вине?
— Нет, милорд.
— Что «нет милорд»! Ты только что это сказала! — он стукнул по столу кулаком. Не сильно, но чашки недовольно звякнули.
— Я не хотела ни в чём вас обвинять.
— В самом деле? Или хотела? Ты хотела сказать, что не будь войны и «моей жажды крови», твоя судьба сложилась бы по-другому. А как — по-другому? Разве в лицемерном мире кахоле для такой, как ты, полукровки и бастарда, был бы другой выход, кроме этой продажи невест на балу?
Возможно… А в самом деле, что было бы дальше?
Она не знала, что ответить. Она никогда об этом не думала. Но сейчас ей хотелось сказать, что угодно, лишь бы заставить его замолчать и не лезть к ней в душу со своими вопросами.