Ледяное сердце
Шрифт:
Он покачивал вилку в пальцах правой руки — нормальной, человеческой, а левая пряталась в большой кожаной перчатке с шипами и лежала неподвижно на подлокотнике кресла. Почему-то вспомнились рассказы Наннэ.
…когти. А вместо пальцев у него звериные когти.
И быть может, именно этой рукой он вырывал людям сердца, и рвал их на части…
Он сидел, подавшись вперёд, чуть согнув шею, нависая над тарелкой, стоящей перед ним. И Кайя вспомнила почему — ему мешает горб, тот самый, который всегда скрывает большой воротник. Сквозь слезы она
— Долго мне смотреть на вас, милорд? — спросила она, оглушённая своим страхом так сильно, что с трудом понимала, что именно хочет услышать в ответ.
— Пока я не разрешу не смотреть, — ответил он с досадой, — мы ведь ещё не поговорили о погоде, как принято в приличном обществе. Как тебе наша погода, не холодно ли?
…не считая подземелий…
— Нет, милорд.
Пришла Гарза с новым кувшином.
— Налей нашей гостье.
Та налила покорно, не глядя ни на Кайю, ни на своего хозяина. И как тень встала у двери.
— Выпьем, наконец, за наше знакомство. Помню в прошлый раз ты отказала мне в этом удовольствии, да ещё и облила вином, — сказал он с какой-то горечью в голосе и, с силой воткнув вилку в лежащую на блюде куропатку, поднял бокал и отсалютовал Кайе, — будешь ли ты теперь пить со мной, маленькая веда?
— Как прикажете, милорд.
— Ты подчиняешься только приказам? А если я прикажу тебе броситься со стены, ты тоже выполнишь?
Да чего он от неё хочет? Чтобы она бросилась со стены? Она и бросится, если пробудет здесь ещё какое-то время…
— Я пленница, милорд, у меня нет выбора.
— Ну тогда я приказываю тебе — пей! — произнёс он со злостью.
Она выпила и закашлялась. Вино было горячим, сильно сдобренным корицей, имбирём и перцем. Но оно согрело, и страх немного отступил.
— А чтобы ты ела, мне опять нужно будет приказать? — спросил он также раздражённо.
— Я… не голодна.
— Значит, и здесь придётся приказывать — ешь! Если не хочешь, чтобы я тебя заставил. Гарза! Не стой, как пень, положи нашей гостье на тарелку еды!
Служанка быстро взяла нож и вилку, отделила кусочки мяса, печёных яблок, слив и пирога, и вскоре тарелка Кайи была полной.
— Попробуй всё же куропатку, маленькая веда, или, клянусь Каменной Девой, я прикажу высечь повариху за её стряпню, — произнёс Хозяин, наблюдая, как Кайя смотрит на тарелку, — и то, что ты ненавидишь меня не означает, что нужно ненавидеть и еду на моём столе. В конце концов её готовила Марта. А мне стоило больших усилий вернуть тебя к жизни, так что я не хочу, чтобы ты умерла с голоду.
Вернуть её к жизни? О чём это он?
Она взяла вилку, но руки так дрожали, что она только с третьего раза попала в кусок мяса.
— Плесни ей ещё вина, — Эйгер тоже взялся за приборы и заговорил уже на айяарр, обращаясь к служанке, — а кстати, Гарза, ты не знаешь, почему наша гостья выглядит так, как будто ты помыла ею полы во всём
— Простите, эфе, но мы так и не смогли отстирать её платье.
— А у неё что, нет другого?
— Нет, эфе, это то, в чём Ирта её привёз, — ответила служанка спокойно.
— Ну так пришли к ней эту женщину, как там её… ну ту, что шьёт мне рубашки! Ийну, Айну…
— Иду, эфе.
— Ну, Иду! Пусть она приведёт нашу гостью в порядок, и чтобы я не видел больше за столом этого наряда из богадельни! — голос Хозяина снова загремел, отдаваясь эхом от каменных стен.
А щёки Кайи залились румянцем, ей стало стыдно за своё застиранное платье и непокорные волосы, которые недолго продержались в заплетённой косе и снова рассыпались по плечам. Но труднее всего было сделать вид, что она не понимает того, о чём говорит Эйгер со служанкой. И чтобы скрыть смущение, она снова выпила вина. И только потом почувствовала, что, наверное, это было ошибкой, столько пить. Ведь она ничего почти не ела последние дни и, кажется, уже совсем опьянела — голова закружилась, но в то же время отступил и страх. И она, наконец, смогла проглотить пару кусочков.
— Как ни странно, но твой отец сдержал слово, хоть он и кахоле, — Эйгер снова перешёл на коринтийский, и в его словах прозвучала какая-то нотка удивления, — а я, признаться, сомневался.
— Мой отец — человек чести, милорд, — ответила Кайя внезапно, вино развязало ей язык, — если он даёт слово, он держит его!
— Хм, значит, ты всё-таки умеешь говорить… И это прозвучало, как упрёк, маленькая веда, — Эйгер снова налил вина, — упрёк мне. И в чём же ты хочешь меня упрекнуть?
…быть покорной и покладистой…
— Ни в чём, милорд.
— Не стоит держать меня за дурака, Кайя! Запомни, я чувствую ложь так же хорошо, как собака след оленя. Поэтому на будущее — не вздумай мне врать. И будь добра, скажи всё же, какое из своих слов я, по-твоему, не сдержал? Такой упрёк айяарру может бросить только тот, кто очень хорошо владеет яргом, чего о тебе не скажешь, маленькая веда!
Кайе показалось, что он разозлился. А ведь она не собиралась его злить и ничего такого не сказала. Да и что тогда ей вообще говорить, чтобы он не превращался в кипящую смолу?! Молчать? Только когда она молчит, он злится ещё больше!
— Простите, милорд, я не хотела вас обидеть и не собиралась вас ни в чём упрекать, — ответила она, глядя в тарелку.
— А ты, оказывается, лгунья. Я же велел тебе не врать.
Она? Лгунья?!
Ложь всегда давалась ей с трудом. В Обители она предпочитала отмалчиваться, и очень часто ей доставалось наказание тогда, когда, соври она красиво, наказания можно было бы избежать. Но в том-то и была проблема — врать она не умела. Смущалась, краснела, путалась в словах. И когда Эйгер назвал её лгуньей, то Кайю затопила такая злость и обида, что она повернула голову и, глядя прямо в чёрное пятно маски, произнесла со всем пылом и жаром, какой ей придало выпитое вино: