Ледяная дева (Сказочник)
Шрифт:
— Надеюсь, ваше любопытство удовлетворено, — спокойно и с достоинством ответила Софья, хотя видимость спокойствия и самообладания дались ей с трудом.
— Отчасти, — усмешка не сходила с уст Толкушина. — Я, признаться, ожидал более яркого оперения чудесной жар-птицы.
— Яркость перьев не всегда подразумевает чудного голоса. Вот павлины, какое чудесное оперение, а пенье — сущая насмешка. В то время как скромный серый соловушка заливается ангельским голосом. Не так ли? — Соня совсем оправилась от смущения и спокойно смотрела Толкушину в лицо.
Широкие изогнутые брови,
— Ах, Тимоша! — поспешила вмешаться Ангелина Петровна. — Вечно ты за свое! Вы уж простите его, Софья Алексеевна! Это он не со зла, это он всегда насмешничает! Особливо, когда ему новый, незнакомый человек на зуб попадает!
— Сдается мне, что наша гостья являет собой образчик высокого ума, а также острого языка. Чему вам, моя дорогая, неплохо бы и поучиться! — промолвил супруг и зажег папиросу.
Ангелина Петровна порозовела от неловкости за бестактность мужа и поспешила пригласить гостью к столу. К обеду вышла и Устинья Власьевна Толкушина. Полная, грузная старуха с одутловатым лицом, в широком платье и старомодном чепце, она всем своим видом давала понять, что присутствие в доме посторонних людей ей не по душе и что затея с ученьем снохи тоже баловство и суета. Смешно замужней женщине, матери семейства, чему-то там учиться. А уж коли мужу не можешь угодить, так тут ученьем не поможешь. А где уж угнаться за этими расфуфыренными дамочками. И путаться с ними — сущий грех. И театр этот — бесовщина… И прочая, прочая, прочая…
Слушая это брюзжание, Софья про себя изумлялась, как подобное можно терпеть день ото дня и при этом не растерять любви к дому, к мужу, оставаться приветливой и жизнерадостной, каковой казалась Ангелина Петровна. Да к тому же, как можно столь неприязненно помыкать невесткой, словно она бесприданница, нищенка, взятая из милости?
Семейный обед оставил много впечатлений. Собираясь ко сну в своем флигельке, Соня подробно описывала Матрене всех членов семейства и их взаимоотношения. Матрена расчесывала волосы барышни и охала.
— Вот ведь как! Ну, надо же! Тимофей Толкушин как в силу вошел! А ведь поначалу он в дом Межениных чуть ли не на полусогнутых ногах входил, трепетал от почтения к их богатству! А теперь, поди-ка ты, Ангелиной Петровной помыкает! А сами-то они, Толкушины, знаем, знаем, из какой тьмы египетской вылезли! Да! Вот оно, богатство-то! А ведь какие посулы делал, когда в женихах ходил, все о любви толковал.
— А тебе откуда знать про это? — улыбнулась Соня. Можно было и не спрашивать. Нянька все про всех в городе знала, большая любительница досужих разговоров, слухов и сплетен. Иной раз и из дома не выходит, а ей уже последнюю новость сорока на хвосте принесла.
— Как же мне не знать, коли ихняя горничная Филиппу моему троюродной племянницей приходится.
— А как ты думаешь, Матреша, брак этот действительно по любви совершался или только из-за денег? — Соня поморщилась, гребень застрял в волосах.
— Кто ж знает!
— Что ты-то вздыхаешь! — засмеялась девушка. — Тебе-то уж все ясно с Божьим промыслом! Души не чаешь в своем муже.
— Это правда, — в голосе Матрены послышались ноты удовольствия и умиротворения. — Хоть он у меня и на деревянной ноге, но я своего Филиппушку не променяю ни на здорового, ни на молодого, ни на красавца писаного. Ни на богача, ни на кого. Он у меня один на белом свете, и я у него одна.
В это мгновение за дверью послышался осторожный скрип и постукивание.
— Ах, ты, старый хрыч безногий! Подслушивать разговоры барышни!
Матрена стала красная от негодования и смущения, что муж услышал ее последние слова. Как у многих простых людей, ее любовь была немногословна, она стеснялась, да и не умела выразить чувства словами. К чему говорить, коли и так все ясно! Матрена Филимоновна метнулась в коридор, и до Сони донеслись звуки домашней расправы.
— Полно, что разбушевалась-то! Не подслушивал я, случайно вышло. К барышне шел спросить, не надо ли к ночи еще протопить, комнаты такие стылые! — гудел Филипп Филиппович.
Соня улыбалась и убирала волосы на ночь. Смешно, всегда ссорятся, но так, понарошку. И тоже, любовь! Девушка опустила руки и замерла перед зеркалом. Какая ей выпадет судьба, где она повстречает свою любовь? Когда же, когда ее душа наполнится божественным светом неземного чувства? Софья мечтала о любви, впрочем, как все барышни в ее возрасте. Ей грезился жених, но какой он будет, она не могла представить. Знала только одно. Это должен оказаться человек необычный, яркий, словно звезда. Такого в Энске не сыщешь. Сердце подсказывало, что Петербург явился ей не просто так. Именно тут ей и суждено, наконец, встретить свое счастье. А то, что великая любовь и счастье — вещи часто несовпадающие, совершенно не приходило в юную голову.
Воротилась Матрена.
— Вот ведь какой подлец! Ну, я ему еще задам! — она погрозила кулаком двери.
В дверь просунулась голова виновника битвы. Муж Матрены был невысоким худощавым мужичонкой, с деревянной ногой и хитрой живой физиономией. Вместе со своей полной, крепкой, розовощекой, вечно шумной женой они составляли довольно комичную пару.
— Так топить еще али как? Барышня? Не зябко вам тут будет?
— Топи, топи, дрова, чай, хозяйские, нам, стало быть, задарма будет! — провозгласила Матрена, увидев тень сомнения на лице молодой хозяйки. — Не разорятся!
Филипп ушел. Соня улеглась в кровать. Матрена Филимоновна уже дошла до двери, как вдруг хлопнула себя по лбу.
— Вот ведь, баранья башка! Самое главное-то и забыла!
— Что забыла? — изумилась Соня.
— Как что! На новом месте спать будете, так надо перед сном сказать: «Сплю на новом месте, приснись жених невесте!»
— А сбудется?
— Как не сбыться? Проверенное средство! Доброй ночи, дитя мое! Храни тебя Бог! — нянька перекрестила девушку и вышла.
Соня торопливо закрыла глаза и произнесла заклинанье.