Леди и Волк
Шрифт:
— Оставьте нас, пожалуйста, — потребовала она, и мужчины удалились.
Сначала Кэтрин вытерла кровь, которая уже стекала с кровати. Затем стала осушать постель под Констанцией, складывая чистые сухие простыни между ее бедер. Она меняла их снова и снова, не в состоянии остановить кровавую реку, текущую из женщины.
— О Боже! — шептала она побелевшими губами. Ее руки тряслись, в глазах полыхало пламя ужаса. — Джордж! — прошептала Кэтрин. Она снова видела его изможденным, доведенным до отчаяния, изуродованного черными пятнами. Почему умер он, а не она? Почему Констанция, а не Марлоу? За что они наказаны? В ее ли силах
Кэтрин в изнеможении бросила на пол мокрое тряпье. Ее усилия были бесполезны.
Жалобные стоны Констанции внезапно стихли. Ее глаза широко раскрылись, из груди вырвался сначала один душераздирающий крик, затем другой, скорее похожий на бульканье. Она схватила девушку за руку.
— Все. — В голосе женщины слышалось безнадежность и отчаяние. — Мой ребенок вышел. Спаси его, если сможешь. Спаси его, Кэтрин.
— Ему всего пять месяцев! Этого так мало… ничего нельзя сделать. Ничего.
— Попытайся…
Взгляд девушки со страхом опустился к низу живота распростертой женщины. Там, между ее ног, лежал наполовину сформировавшийся ребенок. Уронив на грудь голову, Кэтрин всхлипнула. Беззвучные слезы текли по щекам, когда Констанция потянула ее за платье.
— Кто там? Ты должна сказать мне.
Девушка глубоко вздохнула и вытерла лицо. Слова застревали в ее горле.
— Мальчик, — едва выговорила она.
— Сын, — прошептала женщина, ее руки сложились в молитве. — Сын. Марлоу мог бы гордиться. Он не стал бы меня бить, если бы знал, что родится мальчик.
Девушка была в ужасе.
— Марлоу — убийца, — резко сказала она, — он убил твоего сына. Неужели ты простишь его?
Слова Кэтрин отрезвили Констанцию.
— Конечно, ты права. — В ее глазах внезапно вспыхнул леденящий страх. — Неужели я тоже умираю? Я не хочу умирать, Кэтрин. Я не хочу… Помоги мне…
Кэтрин вскрикнула. Упав на кровать, она обхватила Констанцию обеими руками и прижалась щекой к ее лицу. Их слезы перемешались, волосы перепутались, тела содрогались от рыданий. Как бы крепко они ни обнимали друг друга, они уже не могли спастись от отчаяния, которое сейчас объединяло их. Это мгновение понимания в их недолгой дружбе было настолько острым, что Кэтрин едва не потеряла сознание.
— Не уходи, Констанция! Пожалуйста, не уходи.
Так они плакали, пока боль не утихла. Если бы страдания или мужество могли отвести смерть, то они прошли бы этот долгий жестокий путь вместе. Но Кэтрин знала, что время истекает. Она осторожно уложила Констанцию в постель. Их взгляды встретились. В глазах больной зажегся огонь, последняя вспышка тлеющего уголька.
Всхлипнув, она заснула.
Кэтрин ждала. Широко раскрыв глаза и затаив дыхание, она смотрела, как поднимается и опускается обнаженная грудь подруги. Один. Два. Три. И последний раз. Потом наступил покой.
Глава 16
Кэтрин отказалась от чьей-либо помощи. Она сама завернула в плотные простыни безжизненные тела матери и ребенка. Их надо было отправить в Блэкмор. К полуночи она закончила. Тем временем Мэркхам и сэр Геральд перенесли кровать в дальний угол гостиной, а Джеффри вымыл пол.
После того как все было приведено в порядок, Рамси отправил девушку на кухню, где ее ждала кадка с горячей водой. И пока он охранял дверь, она с облегчением забралась в воду. Согревшись, Кэтрин смыла с себя следы разыгравшейся вечером
Девушка молча смотрела на огонь. На ее опухшем лице уже не было следов ярости или гнева. Они исчезли вместе со слезами. Дыхание стало спокойным и размеренным, и лишь редкие спазмы нарушали его, напоминая о минувшей трагедии. Оказавшись перед лицом очередной утраты, Кэтрин утратила желание давать клятвы или просить прощения у Бога, который незаслуженно позволял умирать лучшим из своих детей.
Стефан опустился на колени и протянул руки к желтым языкам пламени. Жар был настолько сильным, что обжигал его ладони. И эта боль вытесняла другую — боль сердца. Он смотрел на Кэтрин — на ее лицо, обрамленное распущенными волосами, по которому блуждала печальная усмешка разочарования, на руки, скорбно скрещенные поверх складок элегантной накидки, — и всей душой хотел облегчить ее страдания. Но это было не просто, поскольку он хорошо знал, что разочарования ранят душу намного сильнее, чем другие чувства. Такое происходило и с ним во время чумы, но он был сильнее. Сейчас все было по-другому. Чувства Кэтрин были для него дороже собственных. И он не мог защитить ее. И не мог ничего изменить. Оставалось лишь бессильно наблюдать за мистерией жизни и смерти.
Но в конечном счете это горе уничтожило последний барьер между ними. Даже не притрагиваясь к Кэтрин, Стефан знал ее мысли. Они одинаково думали, одинаково чувствовали, и эта печаль была у них тоже одна на двоих. Он подошел к девушке и встал позади нее, едва касаясь подбородком шелковистых вьющихся волос. Запахи розовой воды и огня, которые он вдыхал с наслаждением, делали девушку такой реальной и женственной. И, где бы ее тело ни соприкасалось с его, — будь то грудь или пах, ноги или руки, — он терял хладнокровие.
Долгое время они молчали. В эту тишину врывался душераздирающий вой волчицы. Он разносился по поместью весь вечер. Луппа за день устала и теперь жалобно кричала скорее для того, чтобы нарушить тишину.
— С тобой все в порядке? — прошептал Стефан.
Кэтрин промолчала. Но он все знал без слов. Крепким объятием он пытался показать ей свое сочувствие. Когда Стефан прикоснулся щекой к ее затылку, его губы дрогнули в скорбной ироничной улыбке. «Ты хочешь знать, почему мы еще здесь? — мысленно обращался он к девушке. — Почему живы, когда другие души уже покинули эту землю?»
Кэтрин прижималась к Стефану, словно пыталась найти покой в надежном убежище его рук. Крупные слезы блеснули на ее ресницах. Пытаясь сдержать их, она прикрыла веки. Кэтрин хотелось плакать о своей несчастной участи, о своих потерях и сомнениях. Но этих слез Стефан не должен был видеть. Но слабая дрожь уже поднималась откуда-то снизу через сердце к трепещущим ресницам. «Не плачь, пожалуйста!» — Кэтрин уговаривала себя… И она не заплакала. Если бы Стефан знал о ее сомнениях, о том, как она бранится и злится на Бога за его несправедливость! Стал бы он тогда смеяться над ее благочестием и религиозностью? Знает ли он, насколько лицемерна она была, нарушив свою клятву Джорджу? И не отвергнет ли ее за это?