Леди Чародейка
Шрифт:
– Необычная книга, – заметила я. – Рукописная? Должно быть, безумно дорогая. Только странно – почему не все листы заполнены?
– Они заполнятся, – пожала плечами Дайана. – Когда-нибудь. Может, там даже будет твоя история.
Я рассмеялась, но она осталась серьезной.
– И кто же ее в таком случае запишет? – изогнув бровь, поинтересовалась я.
– Сказочник – человек, который умеет превращаться в ветер, – буднично ответила Дайана.
Мне почему-то перехотелось смеяться. Опустив глаза, я пробежалась взглядом по строчкам, перелистывая хрустящие страницы. Обычные сказки – грустные,
– И какую сказку ты хочешь послушать?
Дайана устроилась на кровати, застеленной шелковым покрывалом цвета сирени. Ари тут же запрыгнула к ней и улеглась под бочок, отчаянно мурлыча.
– Сказку о Хрустальной принцессе, – не раздумывая, ответила Дайана.
Я открыла нужную страницу и замерла. Медленно подняла взгляд.
– А откуда ты знаешь, что здесь есть такая сказка, если не можешь читать?
Дайана снова пожала плечиками.
– Просто знаю. Где ей еще быть, как не здесь?
Ответить на такой пространный вопрос было непросто, поэтому я решила промолчать. Откашлялась и начала читать.
В мире, называемом Ордалоном, жила прекрасная собой, но темная душой колдунья Ламьель. Она умела повелевать человеческими жизнями, ее восхищались и боялись, о ней слагали легенды и историями о ней же пугали непослушных детей. Многие, одержимые жаждой мести за загубленные судьбы родных и близких, пытались ее убить, но никому это не удавалось. Ее не страшило ни время, ни смерть – ни то ни другое не имело над ней власти. Так казалось колдунье, пока ясновидица, случайно забредшая в ее земли, не изрекла пророчество – о девочке, прозванной Истинным Даром за особую, уникальную магию, что текла в ее крови. Только Истинный Дар мог стать на пути Ламьель к бессмертию. Ей было суждено, повзрослев, навеки уничтожить колдунью.
Ясновидица поплатилась за дурную весть, одним прикосновением разъяренной колдуньи превратившись в цветок, тут же увядший. Ламьель отослала своих слуг во все концы света, чтобы они нашли ту, что была наделена Истинным Даром. Ею оказалась совсем еще юная темноволосая прелестница, но, заглядывая в ее глаза, колдунья видела лишь глаза своего убийцы. Ламьель знала, что даже ей не под силу убить Истинный Дар, и тогда она наслала на ее носительницу проклятие, превратив ее сердце в хрусталь.
Она вернулась в свой замок и каждый день заглядывала в зеркала, наблюдая за Истинным Даром, в надежде увидеть, как станут хрустальными ее тонкие пальцы и руки, как все ее тело превратиться в хрусталь. Колдунья послала своих слуг – Темных Отражений, чтобы они разбили Истинный Дар, как только та превратиться в хрустальное изваяние. Тогда ее убийца погибнет, и пророчество изменится.
В ярости от содеянного колдуньей и надежде с ее смертью разрушить проклятие, отец Истинного Дара – сильный и отчаянный маг, вторгся в земли Ламьель и поразил ее клинком в самое сердце. Он не знал, что смертна лишь ее оболочка, а душе дозволено парить до тех пор, пока Истинный Дар не исполнит свое предназначение.
И все же собственная смерть колдунью Ламьель разозлила – ведь со смертью телесной оболочки она теряла и все свои силы. Умирая, она прокляла мага и поклялась, что однажды
Встревоженный ее последними словами, маг с женой, дочерью и ее хранительницей ушел в один из других миров, чтобы колдунья не сумела их отыскать. Запечатал свою обитель, чтобы не дать проникнуть чужеродной магии. Но его дитя – Истинный Дар – умирала, становясь все более хрустальной. Остекленели ее глаза, и она перестала видеть.
Маг знал, что с каждым днем проклятие становится сильнее. Он отдал всю магию без остатка, чтобы остановить взросление дочери, остановив и ее болезнь. Ее глаза и сердце так и остались хрустальными, а волосы побелели, но проклятие не тронуло юное тело. Дитя уготована вечная жизнь, но чары спадут, если она перешагнет порог своей обители, войдя в мир, где для магии нет места.
Маг перестал быть магом, а Истинный Дар стала Хрустальной принцессой и вечной пленницей в родном замке. Но на этом их беды не закончились – хранительница девочки почувствовала чужеродную магию, но не успела отыскать ее источник. У матери Хрустальной принцессы остановилась сердце – ее жизненную нить оборвали слишком рано. Убитый горем маг осознал, что волею колдуньи Ламьель и над ним нависло проклятие: он крадет время прикосновением. Его магия поражает и вещи, и людей, его окружающих. Только Хрустальную принцессу, благодаря его же чарам, проклятие не может коснуться.
Но время идет неумолимо, и в двух мирах – мирах Истинного Дара и колдуньи Ламьель – движется иначе. И если в мире, лишенном магии, прошло лишь несколько лет, то в мире колдуньи – несколько веков. И все это время Ламьель выжидала и восстанавливала потерянные в битве с магом силы, чтобы однажды вернуться. И когда свет и тьма схлестнутся в новой схватке, победителем сможет стать лишь один.
Я подняла голову и задумчиво сказала:
– Странная сказка, и незаконченная.
– Потому что ничего еще не кончилось, – прошептала Дайана.
Я перевела на нее взгляд и поразилась, насколько расстроенной она выглядела.
– Ох, зря я ее тебе прочитала!
– Не зря. Это грустная, но правда.
Я вздохнула.
– Дайана, это просто сказка. По-своему красивая, печальная и лишенная конца.
– Мы сами ее творим, – тем же отрешенным тоном отозвалась она. – Она не дописана, потому что время еще не пришло. – Дайана рассеяно погладила кошку по белоснежной шерстке. – Странно, что тебя там нет… Я говорила Ари – я уверена, что ты сыграешь свою роль в этой истории. Ну ничего, значит, позже.
Признаться, я опешила.
– Я? А причем тут вообще я?
В глазах Дайаны появилось какое-то сочувствие – так смотрят на неразумного дитя, когда он не признает очевидных истин.
– Беатрис, ты еще ничего не поняла? Это история о нас: обо мне, маме, папе и Ари.
Я мысленно прокрутила в голове только что прочитанную сказку и хмыкнула: а что, очень похоже! Дайана – девочка с прозрачными, почти не видящими глазами и светлыми волосами – Хрустальная принцесса и Истинный Дар. Алистер Морэ – загадочный и мрачный вдовец в черных перчатках – сильный маг, потерявший жену и обладающий проклятьем красть время у всего, к чему прикасался.