Лед
Шрифт:
— Вы применяете аверсивные воздействия к тем, у кого выявляются отклонения в результате плетизмографической экспертизы?
— Конечно.
— Аверсивная плетизмография вызывает множество сомнений.
— Здесь она применяется, — жестко ответил Ксавье.
Она почувствовала, как он напрягся. Всякий раз, когда речь заходила об аверсивных методах воздействия, Диана вспоминала «Заводной апельсин». [9] Аверсивный метод заключается в том, что фантазм, свидетельствующий о психическом отклонении — запись на DVD сцен насилия, обнаженных детей и т. д., — соединяется с сильным отрицательным, часто болезненным воздействием: электрошоком, резким вдохом паров нашатырного спирта. В результате реакция пациента меняется на противоположную.
9
«Заводной апельсин» — нашумевшая книга Энтони Бёрджеса, по которой в 1971 году Стэнли Кубрик снял знаменитый фильм.
Ксавье нажимал и отпускал кнопку авторучки, торчащей у него из нагрудного кармана.
— Я знаю, что многие французские специалисты скептически настроены по отношению к поведенческой терапии. Она практикуется в англосаксонских странах и в Институте Пинеля в Монреале, откуда я приехал. Метод дает удивительные результаты. А вот ваши французские собратья с трудом признают столь эмпирическую методику, к тому же еще пришедшую из-за океана. Они упрекают ее в том, что она подвергает риску такие фундаментальные представления, как «бессознательное» и «сверх-Я», и в том, что она пускает в ход импульс там, где нужна стратегия торможения. — Его глаза из-под красных очков впились в Диану с высокомерной снисходительностью. — Многие в этой стране продолжают ратовать за подход, который больше рассчитывает на достижения психоанализа, на работу над перестройкой глубинных пластов личности. Это означает отрицание того, что полное отсутствие сознания вины и извращенность аффектов психопата обычно сводит на нет все усилия. У больных такого типа эффективен только один метод: дрессировка. — На этом слове его голос зажурчал как струйка ледяной воды. — Осознание пациентом ответственности за свое поведение достигается всеми доступными средствами, кнутом и пряником, в результате создается его обусловленное поведение. Мы также производим оценку потенциальной опасности преступника по запросу судебных или медицинских учреждений. Следует ли сажать его за дверь из небьющегося стекла?
— Разве все исследования указывают на достоверность таких оценок? — спросила Диана. — По данным некоторых из них, половина оценок ошибочна.
— Так говорят, — согласился Ксавье. — Но в наших случаях лучше переоценить, чем недооценить. Если есть сомнения, мы в своем отчете рекомендуем продлить содержание под стражей или пребывание в госпитале. Пусть это покажется вам самодовольством и вызовет улыбку, но наши оценки еще и отвечают глубоким потребностям общества, мадемуазель Берг. Суды просят нас разрешить за них вечную моральную проблему: какова уверенность в том, что меры, принятые к тому или иному опасному субъекту, отвечают необходимости, продиктованной безопасностью общества, и в то же время не ущемляют основных прав этой личности? На этот вопрос не может ответить никто. Известно, что суды считают психиатрическую экспертизу надежной. Тут ошибиться невозможно, это ясно. Но зато можно привести в движение судебный механизм, постоянно находящийся под угрозой затора, создав впечатление, что судьи — люди мудрые и их решения приняты со знанием дела. А это, надо сознаться, самая крупная ложь из тех, на которых основано наше демократическое общество.
Еще одна черная коробочка на стене, видимо, намного сложнее той, что была раньше. У нее небольшой экран с шестнадцатью кнопками для набора кода и еще одна, большая красная, на которую Ксавье надавил указательным пальцем.
— Конечно, такой дилеммы в отношении пациентов у нас нет. Степень их агрессивности более чем доказана. Перед нами второй уровень безопасности.
Справа Диана увидела маленький застекленный кабинет, в котором маячили все те же фигуры в оранжевом. К сожалению, Ксавье быстро прошел мимо, и она не успела их разглядеть. Диана была бы очень рада, если бы он представил ее остальному персоналу, но теперь убедилась в том, что доктор никогда этого не сделает. Охранники следили за ней глазами
Она с тоской вспомнила студенческое общежитие, университетских друзей, свой кабинет на факультете… а потом подумала еще кое о ком. Кровь сразу бросилась ей в лицо, и она загнала образ Пьера Шпицнера как можно дальше в глубины памяти.
Сервас взглянул на себя в зеркало в неверном свете жужжащей неоновой лампы. Физиономия была очень бледная. Опираясь обеими руками на край раковины, он пытался успокоить дыхание, затем наклонился и плеснул себе в лицо холодной водой.
Ноги его не держали, возникло такое ощущение, что подметки накачали воздухом. На обратном пути их сильно потрепало в вертолете. Наверху погода и в самом деле испортилась, и капитану Циглер пришлось вцепиться в штурвал. Их кидало ветром из стороны в сторону, машина спускалась, качаясь, как спасательная шлюпка на поверхности разгулявшегося моря. Едва вертолет коснулся земли, как Сервас помчался в туалет: его тошнило.
Прислонившись к краю умывальника, он обернулся. На некоторых дверях красовались надписи, сделанные ручкой или фломастером. «ДА ЗДРАВСТВУЕТ ГОРНЫЙ КОРОЛЬ…» — обыкновенное фанфаронство! «СОФИЯ — ШЛЮХА» — далее следовал номер мобильника. «ДИРЕКТОР — ГНУСНЫЙ КРЕТИН». Эти слова могли навести на след. Затем шел рисунок, на котором вереница крошечных фигурок, похожих на работы американского художника Кейта Харинга, занималась содомским грехом на индийский манер.
Сервас вытащил из кармана маленький цифровой фотоаппарат, который Марго, его дочь, подарила ему на прошлый день рождения, подошел к двери и запечатлел фигурки одну за другой.
По длинному коридору он вышел в холл. На улице снова повалил снег.
— Ну что, полегчало? — Улыбка Ирен Циглер светилась искренним сочувствием.
— Да.
— Тогда пойдем допросим рабочих?
— Если это не причинит вам неудобства, я предпочел бы сделать это сам.
Красивое лицо капитана Циглер застыло. Издалека доносился голос Кати д’Юмьер, которая беседовала с журналистами: обрывки стереотипных фраз, обычный для технократов стиль.
— Взгляните на надписи на дверях туалета, и вы поймете, почему так, — сказал он. — В присутствии мужчины рабочие выдадут информацию, которую скроют от женщины, даже если и хотели сообщить.
— Прекрасно. Только не забудьте, что нас в этом расследовании двое, майор.
Когда он вошел, все пятеро встретили его взглядом, в котором были перемешаны тревога, усталость и гнев. Сервас вспомнил, что они с самого утра сидят в этой комнате. Видимо, еду и питье им приносили прямо сюда. На большом столе, за которым обычно происходили совещания, виднелись остатки пиццы и сэндвичей, стояли стаканы и полные окурков пепельницы. Лица рабочих заросли щетиной, и вид у всех был такой же хмурый, как у потерпевших кораблекрушение возле необитаемого острова. У всех, кроме повара, бородача с лысым черепом и множеством колец в мочках ушей.
— Здравствуйте, — сказал Сервас.
Никакого ответа. Однако все еле заметно выпрямились. По глазам было видно, что его манеры их удивили. Они ожидали увидеть майора криминальной полиции, а перед ними стоял тип с замашками учителя или журналиста, широкоплечий, в бархатной куртке и потертых джинсах. Не говоря ни слова, Сервас сдвинул в сторону жирную картонку из-под пиццы и стакан, где в остатках кофе плавали окурки, потом уселся на край стола, провел рукой по темным волосам и повернулся к ним.
Он разглядывал их в упор, одного за другим, задерживаясь на каждом секунд по десять. Все, кроме одного, опустили глаза.
— Кто увидел первым?
Человек, сидевший в углу, поднял руку. Поверх клетчатой рубашки у него был надет хлопчатобумажный спортивный свитер с надписью «Нью-Йоркский университет».
— Как ваше имя?
— Гюисманс.
— Рассказывайте. — Сервас вытащил из куртки блокнот.
Гюисманс вздохнул. За последние часы терпение этого человека подверглось тяжкому испытанию, да его и вообще нельзя было назвать терпеливым. Он уже излагал свою историю с полдюжины раз, и повествование обрело некую механистичность.