Лёд
Шрифт:
— Пойдемте в хижину, пока нас совсем не замело. Вам ведь надо поесть с дороги. А у нас уже все готово.
К возвращению охотников мы успели сварить похлебку из сушеной оленины и мяса морского зверя, заправленную остатками ягод. Для здешних мест кушанье получилось прямо-таки изысканным!
Арквенэн двинулась к хижине, следом за нею Алассарэ потащил сани. Тиндал шагнул ко мне, ухмыльнувшись, нахлобучил мне на голову капюшон и крепко обнял:
— Признайся, сестричка, ведь плести веревки из волос ты придумала? Молодец! Только береги теперь голову,
Ну спасибо! Приласкал, называется!
Не успела я ответить, как он побежал помогать Алассарэ, который со своей волокушей увяз в сугробе.
Мы с Ниэллином остались вдвоем.
Пора!
Я глубоко вдохнула и произнесла как можно тверже:
— Ниэллин. Позволь мне подарить тебе… это.
Достав из рукавицы, я на ладони протянула ему свой браслет.
Он не торопился брать подарок, а со смущенным, растерянным видом рассматривал его.
Так я и знала! Мой дар совсем не кстати! Ниэллин уже передумал, разлюбил меня… прямо сейчас, когда увидел, как я изменилась, обрезав волосы!
Кровь бросилась мне в лицо, к глазам подступили слезы, и я добавила торопливо:
— Это не помолвочный дар! Он ни к чему не обяжет тебя.
Он вскинул взгляд:
— Правда? Жалко… Тинвэ, да что ты! — воскликнул он, видя, что я готова разрыдаться. — Не в том дело! Твой подарок — чудо, я счастлив буду принять его! Просто… я сейчас не могу надеть.
— Почему?
— Ну… завязывать неудобно…
— Глупости! Дай, попробую.
Я сдернула с Ниэллина рукавицу, решительно задрала вытертый обшлаг рукава… и обомлела. Запястье его было обмотано заскорузлой от сукровицы тряпкой. Схватила его за другую руку — то же самое!
— Что это с тобой?!
Ниэллин высвободил руку и с досадой одернул обшлага:
— Ну… Когда мы на зверя охотились, я рукава замочил. Они оледенели и натерли. Я сначала не брал в голову, думал, пройдет… А оно все болит и болит. Подморозил, наверное.
Вот, оказывается, в чем дело! Ниэллину некогда залечить собственные раны. Чему удивляться? Он сын своего отца!
— Честное слова, я нечаянно. Не затем, чтобы тебя расстроить, — дрогнувшим голосом добавил Ниэллин.
Он решительно схватил браслет, придвинулся — я думала, в благодарность поцеловать мне руку… но он, притиснув меня к себе, приник губами к моим губам. И мое тело само догадалось, как ответить ему!
Было совсем не похоже на тот случайный, торопливый поцелуй! От этого, долгого, все внутри сладко замерло. Осанвэ легко, как цветок, раскрылось навстречу Ниэллину — и его любовь охватила меня теплым и нежным, будто Свет Дерев, коконом. Не стало тьмы и вьюги, страха и забот — они отдалились, исчезли, бессильные проникнуть сквозь невидимый покров.
Никогда еще не испытывала я такого блаженства! Его хотелось длить и длить… Только задохнувшись, я сумела оторваться от Ниэллина.
Он сиял.
Мои губы сами собой расплывались в улыбке. Все было ясно без слов, но Ниэллин спросил:
— Тинвэ. Ты правда любишь меня?
Миг назад я поняла очевидное. И не собиралась
— Да. А ты... ты примешь мой подарок?
— Конечно! Погоди. Подержи еще немного. Я сейчас… сейчас попробую надеть.
Вернув мне браслет, Ниэллин размотал повязку на левом запястье, прикрыл правой ладонью мокрую язву и сосредоточился, как всегда при врачевании. Однако быстро заживить рану у него не получалось: он все напряженней хмурился и сжимал губы. Снег падал ему на руки, таял, оставляя на коже капли воды. Влага выступила и у него на лбу — похоже, лечить себя ничуть не легче, чем других!
— Ах вот вы где!
Вздрогнув, я обернулась — к нам торопился Лальмион. Подойдя к Ниэллину вплотную, целитель резким движением разнял ему руки. Заморгав, как спросонья, тот удивленно воззрился на отца.
— Говорил же тебе так не делать, — сказал Лальмион с упреком. — Решил за уши вытащить себя из болота? Бестолковое занятие! Зря потратишь силы, а то и вовсе их лишишься. Пойдем.
Он развернулся и зашагал обратно, к лекарскому шатру.
Ниэллин виновато взглянул на меня.
Ни в чем он не виноват! Лальмиона, конечно, надо слушаться, но когда еще нам выпадет случай побыть наедине? И я решилась задать вопрос, который все еще беспокоил меня:
— Ниэллин, скажи… Я правда не подурнела оттого, что остригла волосы?
Он аж задохнулся:
— Тинвэ!.. Да если б я не любил тебя давным-давно, влюбился бы сегодня! Никогда еще не видел тебя такой красивой!
Щеки мои согрелись от этих слов — пусть не совсем правдивых, зато каких приятных! Обрадованная, я сама поцеловала Ниэллина.
Второй наш поцелуй удался не хуже первого!
Не слишком скоро добрались мы до лекарского шатра! Когда, отряхнув с себя чуть ли не сугроб снега, мы влезли внутрь, Лальмион сурово отчитал нас за промедление. Странно! В голосе его мне слышалась улыбка, даром, что он с самым сердитым видом хмурил брови.
Наворчавшись, он велел, чтобы я, «раз уж пришла», своими руками положила мазь на болячки Ниэллина. Потом сам поколдовал над ними — и язвы стали затягиваться на глазах! Вскоре на их месте остались лишь розоватые шрамы. Ниэллин с удовольствием размял кисти и тут же попросил меня надеть ему браслет.
Я снова достала свой подарок и, смутившись, оглянулась на Лальмиона. Вдруг ему не по душе дар, что я вручаю его сыну? Или то, что дар вручаю я? Вряд ли Ниэллин успел поговорить с ним…
Целитель кивнул мне ласково и ободряюще.
И я завязала браслет на запястье Ниэллина самыми прочными узлами, какие только знала.
До нашей хижины мы шли едва ли не дольше, чем до лекарского шатра. Метель стихла, но кругом было пустынно — по нашему счету наступил вечер, и все уже разошлись по укрытиям. Над каждым поднимались тонкие струйки пара. Алмазной пылью блистал свежий снег, сгладивший острые грани ледяных глыб. Белесый туман стелился над полыньей – и расцветился зеленым, лиловым, пурпурным, когда в небе над нами вспыхнула огненная корона!