Лёд

Росомахина Татьяна

Не может быть, чтобы нас постигла неудача!

Нет, мы не верили в это, и в лагере царило оживленное, приподнятое настроение. Днем работа спорилась. Вечерами мы снова собирались у костра, слушали музыкантов, по очереди передававших друг другу арфы и лютни, или пели хором, и наши Лорды пели вместе с нами. Над нами не тяготели больше ни вина, ни проклятие, ни даже гнев на Феанаро — мы будто стали новым, юным народом, свободным от гнета прошлых ошибок и неудач.

Наконец каждый обзавелся теплой одеждой, под навесами кучами громоздились мешки

с припасами, шкуры и жерди для шатров — мы решили взять с собой несколько, на случай, если при крайних холодах кого-то придется отогревать. Готовы были и волокуши, чтобы тащить за собой весь этот груз.

Лальмион с Тамурилем обошли лагерь, пересчитали мешки и объявили, что, по их мнению, пищи хватит месяца на два. Срок достаточный, даже если мы будем ползти как улитки! И Нолофинвэ объявил, что мы выступаем с началом следующего круга звезд.

Весь день мы перетрясали свои сумки, так и этак перекладывали мешки, чтобы закрепить их на волокушах удобнее и надежнее, а вечером пели у костра с особым чувством. Здесь, в северной пустоши, мы приспособились к жизни, какую вели наши праотцы в Серединных Землях. Жизнь эта требовала постоянного труда и усилий, но в то же время была размеренной и спокойной. Теперь же мы снова стояли на пороге, готовые шагнуть в неведомое — и идти навстречу своей цели.

Взволнованные, воодушевленные предвкушением перемен, мы засиделись за пением дольше обычного. Нолофинвэ пришлось напомнить нам, что перед дорогой надо как следует выспаться.

Но, когда все стали расходиться, Ниэллин задержал меня и отвел в сторону.

— Тинвиэль, — сказал он серьезно, не выпуская моей руки, — позволь мне поговорить с тобою.

Я кивнула. Начало настораживало, но сейчас-то можно уже не бояться, что он будет отговаривать меня от похода!

Он выдохнул, глубоко вдохнул и сказал:

— Тинвэ. Я люблю тебя.

Опешив, я вытаращила глаза. Я ждала чего угодно, но не такого признания! Не больно-то подходящее он выбрал место и время!

— Только не убегай! — схватив меня за руки, умоляюще воскликнул Ниэллин. — Дай мне договорить!.. Будь мы дома… В Тирионе я пришел бы к твоему отцу… а тебе вручил бы помолвочный дар… Но здесь… решил сначала спросить. Тинвиэль, ты приняла бы… мое кольцо?

Я молчала. Щеки мои горели, сердце колотилось где-то в горле. Ниэллин застал меня врасплох! Да, мои чувства к нему не похожи на просто дружбу или на привязанность к брату. Но любовь ли это? То ли чувство, которое связывает узами крепче кровных, делает из двоих одно? Нет, пока я не чувствую себя с Ниэллином единым целым!

Но… почему тогда без него мне так плохо?

Он был не в силах больше ждать и спросил дрогнувшим голосом:

— Твой ответ — нет?..

— Нет! То есть, да… то есть… — я совсем запуталась. — Почему ты спрашиваешь сегодня? Не лучше было бы подождать до конца похода?!

Ниэллин тряхнул головой:

— Когда еще он закончится! Мне нужно знать сейчас.

Во мне вдруг вспыхнуло раздражение. По

какому праву он вынуждает меня принять решение тогда, когда я не знаю… не готова… не хочу!.. Он будто лишает меня свободы самой управлять своей жизнью!

Мне и правда захотелось разрыдаться и убежать. Но ведь от себя не убежишь, будет только хуже. И Ниэллин уж точно не заслужил такой обиды!

— Прости… — выдавила я. — Ты мне ближе, чем друг… чем брат… Но… я не знаю точно… Можно, я подумаю еще?

— Да, конечно, — сникнув, пробормотал Ниэллин.

Опустившись на колено, он вынул из-за пазухи и вложил мне в руку маленький тряпичный мешочек:

— Прости, Тинвиэль. Я, наверное, слишком тороплив… Но прошу — прими… это не обяжет тебя, это не кольцо… так, просто…

Совсем смешавшись, он умолк.

Я раскрыла мешочек и достала оттуда ожерелье — пластинки перламутра и тщательно отшлифованные самоцветы, оплетенные тонким кожаным шнурком. Странное это украшение совсем не походило на сверкающие яркие драгоценности, которые мы так любили в Тирионе. Но шероховатость грубых узелков в нем по-особому оттеняла переливы камней и мягкое мерцание перламутра. И оно как нельзя лучше пошло бы женщине из племени охотников, одетой в оленьи шкуры.

Наверное, Ниэллин собрал перламутр и камни на берегу моря. Так вот над какой работой он корпел по ночам!

— Спасибо. Это очень красиво! — сказала я растроганно.

— Правда?..

Я надела ожерелье на шею. Просияв, Ниэллин поцеловал мне руку и снова вскинул глаза:

— Можно, я буду надеяться… что ты… полюбишь меня?

Что я могла ответить?

Только кивнуть.

К костру мы вернулись вместе, хоть, охваченные запоздалым смущением, едва смели взглянуть друг на друга. Арквенэн с Алассарэ уставились на нас с одинаковым подозрением, но Ниэллин сделал вид, что ничего не заметил, а я только пожала плечами. Не хватало еще отчитываться перед ними за наши разговоры наедине!

Да, не вовремя Ниэллин затеял свое объяснение!

Сон бежал от меня. Всю ночь я вертелась, тщетно пытаясь сомкнуть глаза. Правильно ли я поговорила с Ниэллином? Я ведь не обманула его, сказав, что не знаю, какой дать ему ответ… Но почему тогда так обрадовалась его дару? И почему теперь так боюсь, что он не повторит вопроса?..

Как бы мне хотелось, чтобы рядом была матушка, чтобы я могла обратиться к ней за советом и утешением! А так… не с Арквенэн же, в самом деле, советоваться.

Ох, скорей бы утро, чтобы суета сборов отвлекла меня от смятенных, бестолковых мыслей!

Утром я, однако, еле двигалась, тщетно пытаясь одолеть сонливость, и меня не могли расшевелить ни шуточки Алассарэ, ни насмешки Арквенэн, ни даже сочувствие к Ниэллину, который тоже широко зевал и ронял то одно, то другое. Но откладывать из-за нас выступление, конечно, не стали. Нам с Ниэллином пришлось встряхнуться и сосредоточится; как и все, мы навьючили на плечи потяжелевшие сумки, взялись за ремни волокуш…