Лед
Шрифт:
Меня остановили на блокпосту в предместьях города. Мне повезло — рядом упала бомба. Началась паника, караульным стало не до меня. Я блефовал и выиграл, меня пропустили. Видно было, что мои ответы их не совсем удовлетворили, что они что-то заподозрили; но я решил, что у них и без меня хлопот хватает. Я ошибся. Не проехал я и нескольких миль, как машину засекли прожектора, и я услышал надрывный рев мотоциклов. Один пошел на обгон, приказывая мне остановиться. Проехав чуть вперед, он встал посереди дороги, широко раздвинув ноги и целясь в меня из пистолета, самоубийца окатил меня градом пуль, которые как горошины отскакивали от брони. Я прибавил газу, поехал прямо на него
Дождь перестал, шум боя стих, я немного успокоился. И тут я увидел людей в форме, которые бросились врассыпную, оставив стоящие поперек дороги патрульные машины. Кто-то все-таки успел связаться со следующим постом. Я задумался, с чего бы им посылать за мной целый отряд; и решил, что они, наверное, уже нашли владельца машины, и дело именно в его личности. Они открыли огонь. Я прибавил скорость, смутно припоминая, как правитель протаранил пограничный пост, и машина прорвалась сквозь заграждения, как будто они были из бумаги. Мне стреляли вдогонку, но все без толку. Вскоре все стихло, я был на дороге один, преследователей и след простыл. Через полчаса я пересек границу и понял, что свободен.
Погоня взбодрила меня. В одиночку я одолел выставленные против меня превосходящие силы противника. Я был на подъеме, словно выиграл в азартной игре. Наконец-то я почувствовал себя нормально, самим собой, не отчаявшимся, нуждающимся в помощи бродягой, но сильным и независимым. Мне передавалась мощь управляемого мною механизма. Я остановился, чтобы осмотреть машину. Не считая нескольких вмятин и царапин, она ничуть не пострадала. Бак был полон на три четверти, багажник — заставлен бесчисленными канистрами с бензином, которого было куда больше, нежели мне понадобится, чтобы доехать до места. Еще я нашел немалый запас еды: печенье, сыр, яйца, шоколад, яблоки, бутылку рому. Значит, не придется останавливаться, чтобы пополнить припасы.
Я вдруг приблизился к последнему этапу своего путешествия. Несмотря на казавшиеся непреодолимыми трудности, цель моя была уже почти в поле зрения. Я был доволен собой и своими подвигами. Я не думал о совершенных при этом убийствах. Все равно выбора у меня не было. В любом случае, я лишь немного приблизил их смертный час, ведь скоро погибнет все живое. Весь мир дышал на ладан. Миллионы уже погребены подо льдом; выжившие развлекались войной и прочей суетой, помня о приближении неумолимого врага; куда бы они ни бежали, лед-завоеватель настигнет их. Оставалось лишь наслаждаться каждой минутой кто как умеет. Я получал удовольствие, несясь сквозь ночь на мощной машине, меня радовала скорость и то, как умело я вел машину, приятно будоражило чувство опасности. Устав, остановился на обочине и поспал час или два.
Холод разбудил меня на рассвете. Всю ночь далекие звезды бомбардировали землю ледяными лучами, которые, пронизывая ее, скапливались внутри, а на поверхности оставляли лишь тонкую корку над бескрайним резервуаром ледяного холода. Когда видишь в субтропиках покрытую инеем землю и чувствуешь, как она промерзла под ногами, появляется ощущение, что ты уже за рамками повседневности, ты — в поле неизведанного, где никакие законы не работают. Я быстро позавтракал, завел мотор и помчался к горизонту, туда, где море. Дорога была хорошая, и я ехал со скоростью девяносто миль в час, пролетая по заброшенным землям мимо развалин домов и редких деревень, никого видно
Становилось все холоднее, небо мрачнело. Поднимаясь из-за оставшихся за моей спиной гор, к морю двигались огромные черные тучи. Наблюдая за ними, я понимал их назначение, чувствовал усиливающийся холод и надвигающийся ужас. Это могло означать только одно: приближаются ледники. Скоро вместо привычного мира будет только лед, снег, неподвижность, смерть; не будет ни насилия, ни войны, ни жертв; ничего, кроме мерзлого безмолвия, отсутствия жизни. Итоговым свершением человечества станет не просто самоуничтожение, но уничтожение всякой жизни; была живая планета, станет мертвая.
Неохватные нагромождения грозовых туч в небе, которое должно было бы быть сияюще-синим и безоблачным, выглядели зловеще, как зависшие над головой мрачные руины, готовые вот-вот обрушиться. Лобовое стекло стало зарастать ледяными цветами. Я был подавлен ощущением вселенской отчужденности, близостью надвигающейся катастрофы, а еще — чудовищностью ошибок, тяжестью общей вины. Мы совершили страшное преступление против природы, против вселенной, против жизни. Нарушив извечный порядок, человек низвергнул весь мир в руины.
Рядом с криком пролетела чайка. Показалось море. Я втянул в себя соленый воздух, взглянул на уходящие за горизонт темные волны, но ледяной стены не увидел. Воздух был полон смертоносного морозного дыхания, лед был уже близко. Я пронесся пятьдесят миль по степи к городу, над которым тучи висели еще ниже, еще более грозные, будто поджидали меня. Я дрожал от холода: может, лед уже здесь. Я снизил скорость и, проезжая по улицам, где не так давно ночи напролет танцевали люди, не мог поверить, что это тот же веселый город. На улицах ни души, ни звука; ни прохожих, ни машин, ни цветов, ни музыки, ни огней. Я увидел затопленные в гавани корабли, разрушенные здания, закрытые магазины и гостиницы; холодный серый свет, свойственный совсем другому климату, в другой части света; везде приметы приближающейся угрозы нового ледникового периода.
Я смотрел вокруг, но перед моими глазами стояла девушка. Ее образ всегда был со мной, и в бумажнике, и в голове. И теперь, куда бы я ни глядел, я видел ее. Ее белое потерянное лицо с неправдоподобно большими глазами было повсюду; ее поразительная бледность полыхала как факел под грозными тучами, притягивая мои глаза, как магнит. Она блестела меж руин, ее волосы сверкали на темном небе. Ее широко распахнутые глаза обманутого, запутанного ребенка укоризненно смотрели на меня из черных провалов разбитых окон. Словно обиженный ребенок бежала она за мной, бросая умоляющие взгляды, искушала удовольствием лицезреть ее боль, давая развитие самым гнусным желаниям и грезам. Потусторонний свет, исходивший от ее лица, манил меня, ее волосы были, как облако света; но, когда я приблизился к ней, она отвернулась и побежала, по плечам заструился серебряный водопад, сверкающий в лунном свете.
Въезд в отель, где мы жили, преграждали обломки блокпоста. Мне пришлось выйти из машины и пойти пешком. Дул сильный, перехватывающий дыхание, холодный ветер. Я поглядывал на антрацитовое море, чтобы убедиться, что ледяной стены еще не видно. Фасад первого этажа отеля почти не пострадал, но выше зияли огромные дыры, крыша провисла. Я вошел внутрь. Было холодно и темно, ни света, ни отопления, поломанные стулья и столы расставлены, как в кафе. И хотя среди разрушений кое-где уцелела позолота, холл был неузнаваем.