Лед и пламя
Шрифт:
Дак толкнула его в бок.
– Держи, ешь,– сказала она задумавшемуся брату. – Ешь, не то не вырастешь и не сможешь ее догнать.
Откуда ни возьмись, появился бегущий Кайон.
– Лайт! – передразнил он, ехидно приплясывая. – Лайт! Я тоже запомню Лайт!
Высокая, стройная, как хворостинка, Дак печально покачала черным облачком волос.
– Я наперед могу тебе сказать, что тебя ждет, братик. Тебе скоро понадобится оружие, чтобы сражаться за эту Лайт. Но нам пора, солнце вот-вот выйдет!
И они
5
Четверть жизни позади! Минуло детство. Он стал юношей! Вечером буйные ливни хлестали долину. Сим видел, как новорожденные потоки бороздили долину, отрезая гору с металлическим зернышком. Он старался все запоминать. Каждую ночь – новая река, свежее русло.
– А что за долиной? – спросил Сим.
– Туда никто не доходил, – объяснила Дак. – Все, кто пытались добраться до равнины, либо замерзали насмерть, либо сгорали. Полчаса бега – вот предел изведанного края. Полчаса туда, полчаса обратно.
– Значит, еще никто не добирался до металлического зернышка?
Дак фыркнула.
– Ученые – они пробовали. Дурачье. Им недостает ума бросить эту затею. Ведь пустое дело. Чересчур далеко.
Ученые. Это слово всколыхнуло душу Сима. Он почти успел забыть видение, которое представлялось ему перед самым рождением и сразу после него.
– А где они, эти Ученые? – нетерпеливо переспросил он.
Дак отвела взгляд.
– Хоть бы я и знала, все равно не скажу. Они убьют тебя своими опытами. Я не хочу, чтобы ты ушел к ним! Живи сколько положено, не обрывай свою жизнь на половине в погоне за этой дурацкой штукой там, на горе.
– Узнаю у кого-нибудь другого!
– Никто тебе не скажет. Все ненавидят Ученых. Самому придется отыскивать. И допустим, что ты их найдешь… Что дальше? Ты нас спасешь? Давай, спасай нас, мальчуган. – Она злилась, половина ее жизни уже прошла.
– Нельзя же только сидеть, да разговаривать, да есть, – возразил он. – И больше ничего!..
Он вскочил на ноги.
– Иди, иди, ищи их! – едко отрезала она. – Они помогут тебе забыть. Да, да. – Она выплевывала слова. – Забыть, что еще несколько дней – и твоей жизни конец!
Занявшись поиском. Сим бегом преодолевал туннель за туннелем. Иногда ему казалось, что он уже на верном пути. Но стоило спросить окружающих, в какой стороне лежит пещера Ученых, как его захлестывала волна чужой ярости, волна смятения и негодования. Ведь это Ученые виноваты что их занесло в такой ужасный мир! Сим ежился под градом бранных слов.
В одной из пещер он тихо подсел к другим детям, чтобы послушать речи взрослых мужей. Наступил Час Учения, Час Собеседования. Как ни томила его задержка, как ни терзало нетерпение при мысли о том, что поток жизни быстро иссякает и смерть надвигается, подобно черному метеору, Сим понимал, что разум его нуждается в знании. Эту ночь он проведет в школе. Но ему не сиделось. Осталось жить всего пятьдней.
Кайон
Между ними появилась Лайт. За прошедшие несколько часов она еще подросла, ее движения стали мягче, поступь тверже, волосы блестели ярче. Улыбаясь, она села рядом с Симом, а Кайона словно и не заметила. Кайон насупился и перестал есть.
Пещеру наполняла громкая речь. Стремительная, как стук сердца, – тысяча, две тысячи слов в минуту. Голова Сима усваивала науку. С открытыми глазами он словно погрузился в полусон, чуткую дремоту, чем-то напоминающую внутриутробное состояние. Слова, что отдавались где-то вдалеке, сплетались в голове в гобелен знаний.
Ему представились луга, зеленые, без единого камня, сплошная трава, – широкие луга, волнами уходящие навстречу рассвету, и ни леденящего холода, ни жаркого духа обожженных солнцем камней. Он шел через эти зеленые луга. Над ним, высоко-высоко в небе, которое дышало ровным мягким теплом, пролетали металлические зернышки. И все кругом протекало так медленно, медленно, медленно…
Птицы мирно сидели на могучих деревьях, которым нужно было для роста сто, двести, пять тысяч дней. Все оставалось на своих местах, и птицы не спешили укрыться, завидев солнечный свет, и деревья не съеживались в испуге, когда их касался солнечный луч.
Люди в этом сне ходили не торопясь, бегали редко, и сердца их бились размеренно, а не в безумном, скачущем ритме. Трава оставалась травой, ее не пожирало пламя. И люди говорили не о завтрашнем дне и смерти, а о завтрашнем дне и жизни. Причем все казалось таким знакомым, что, когда кто-то взял Сима за руку, он и это принял за продолжение сна.
Рука Лайт лежала в его руке.
– Грезишь? – спросила она.
– Да.
– Это для равновесия. Жизнь устроена несправедливо, вот разум и находит утешение в картинах, которые хранит наша память.
Он несколько раз ударил кулаком по каменному полу.
– Это ничего не исправляет! К черту! Не хочу, чтобы мне напоминали о том хорошем, что я утратил! Лучше бы нам ничего не знать! Почему мы не можем жить и умереть так, чтобы никто не знал, что наша жизнь идет не так, как надо?
Из искаженного гримасой полуоткрытого рта вырывалось хриплое дыхание.
– Все на свете имеет свой смысл, – сказала Лайт. – Вот и это придает смысл нашей жизни, заставляет нас что-то делать, что-то задумывать, искать какой-то выход.
Его глаза стали похожи на огненные изумруды.
– Я поднимался по склону зеленого холма, шел медленно-медленно, – сказал он.
– Того самого холма, на который я поднималась час назад? – спросила Лайт.
– Может быть. Что-то очень похожее. Только сон лучше яви. – Он прищурил глаза. – Я смотрел на людей, они не были заняты едой.
– А разговором?
– И разговором тоже. А мы все время едим и все время говорим. Иногда эти люди в моем сне лежали с закрытыми глазами и совсем не шевелились.