Лед Апокалипсиса
Шрифт:
После долгой паузы, наполняющей черную снежную ночь, голос в рации ожил, — меня просили узнать всё ли у вас тип-топ?
Сглотнул, голова как барабан.
— Вполне. Ночуем, пьем выдохшееся пиво, Кабыр рассказывает хакасские народные анекдоты. Ни разу не смешно. Я случайно пустил газы. Снаружи никого. У нас температура в подвале сносная. Приоткроем двери чтобы не угореть. Одеял тут на роту морских котиков. Пирожки вокзально-бабкины кушаем, надеюсь не трованёмся, а то загадим весь вокзал. Всё тихо. Конец связи.
— Пока… Конец связи.
Руки дрожат. Отшутился, но как тяжело мне это далось,
Сюр какой-то. Расстаюсь с девушкой (если подумать, мы встречались-то всего две недели) по рации, с загаженного голубями чердака старенькой узловой станции, кругом конец света, снега до нескольких метров, мир превратился в ледяную пустошь, где рыскают гопники и одичавшие собаки. Ну, хотя бы не по смс (у меня такое было).
Пока думал, спустился.
— Мужики, коньяку мне! Гусар расстался с прекрасной дамой! И жрать охота аж лицо болит. Как там пирожки?
Глава 9
Бомж Виталий
Мое будущее столь же многообещающее,
как будущее мухи-однодневки
«Никогде» Н. Гейман
Спали, не выставив часовых, то есть без дежурств, хоть и в незнакомом месте. Мир менялся, стремительно и безжалостно. Но и мы как-то пытались его догонять. Сон стал чутким, как у зверя.
Первые дни на руках трескались поры кожи, из них сочилась капельки крови, кожу жутко сушило, страдали губы, я постоянно мазал руки, морду и губы кремом (каким находил). Нос и горло саднило от морозного воздуха. А сейчас вроде стал привыкать. Кожа, горло, легкие, глаза и главное — мозги. Сердце привыкало в беготне, желудок к перманентному голоду, нюх ловил дымы и запахи тел врагов, глаза искали спрятанный «хабар», уши ловили шорох смертельной опасности. Днем и ночью.
Правда, на Бога надейся, но и подходы минируй. Лестницу убрали, нитки с парой консервных банок повесили у чердака и входа в подвал (эту идею мы из игры «Метро» взяли, пока не проверяли насколько эффективно).
День шестнадцатый, двадцать второе августа. Утро.
Проснулся разогнутой пружиной, сердце как двигатель в форсаже, пистолет на изготовку в сторону входа в подвал. Руки не дрожат, предохранитель на одиночную стрельбу.
Стараюсь дышать бесшумно, двигаться тоже. Тем не менее, через мгновение Кабыр уже стоит с копьём наизготовку, Денис ощетинился своим ТТ.
Звенящая тишина. Пару секунд спустя из коридора станции раздается мужской голос.
— Кхе, кьхе. Милостивый государь!
—…
— Разрешите посетить вашу роскошную обитель?
Голос громоподобен, хрипит простреленными лёгкими, но позитивно-спокоен.
Через ещё секунду в наше тёмное помещение вплывает (сразу за своим запахом), бесшумно лавируя между ниточек с банками, разномастно одетое тело, без сомнения принадлежащее бомжу. В руках — литровая банка с фиолетовым содержимым.
— Как вы выжили, Виталий?
Мы сидели возле печи, которую
— Голубчик, я учился прятаться от мороза ещё до того, как это стало модной тенденцией.
— И всё же? Расскажите.
Пили чай с остатками пирожков, сладкий и крепкий, но к варенью нашего гостя не притронулись (привычки не есть с рук бомжей так просто не исчезают).
Рассказ его был витиеват, наполнен замысловатыми выражениями и нетороплив. Периодически вздыхай по поводу отсутствия алкоголя, он поведал что в районе станции, обитало, побиралось, и вело асоциальный образ жизни пятеро бездомных горемык. Пользовались отсутствием постоянных линейщиков станции (всё же она второстепенная, пригородная). Жили в подвале брошенного дома культуры, пришедшего в негодность ещё при СССР, откуда их периодически доставали, бросали в обезьянник, потом отпускали и всё возвращалось на круги своя.
Бродяги менялись, кто-то приходил, кто-то уходил, что воспринималось философски. Жили тихо, скучно, попрошайничали, иногда ходил в церковь в соседнем селе, читали найденные на мусорке книги, не воровали (по его словам), бухали по мере возможности.
Когда тряхнуло, у их здания завалилась одна стена, присела, покосилась крыша, но на этом всё, подвал не стал братской могилой.
Вокруг станции — всего пара извилистых улиц, плюс жители ЖэДэ посёлка — ещё три дюжины крепких, суровых пролетарских мужиков (большинство — одинокие). Эти ушли на третий день в сторону юга, когда начал вовсю валить снег. У кого-то из них был знакомый завгар в зажиточном совхозе. Решили, что там есть провизия и найдется потребность их рабочим рукам. Никого, в том числе бомжей, с собой на звали. Ушли по нетающему снегу, кашляя и матюгаясь.
На этом месте я попробовал при помощи навигатора выпытать из Виталия детали, где это иллюзорное место спасения, но он пребывал в блаженном неведении. Ладно, подумаем ещё.
Несколько раз появлялись местные поселковые отморозки, разграбили магазин, угнали и сожгли пару дюжин машин. По выпавшему снегу никто уже «никто не прибегал».
После — остальные замерзли.
Мы не сразу поняли, какой масштаб кроется за этим выражением.
Несколько дней назад, когда мороз был особенно суров, наш бородатый дядька залихорадил, залез в родной подвал, разжёг самодельную буржуйку (её смастерил когда-то давно один из уже ушедших за горизонт событий бродяга для удобства приготовления пищи), сплел гнездо из блохастых одеял и всю ночь замерзал.
Остальная компания попёрлись к бабке-самогонщице, которой оттащили кучу барахла, подобранного после отморозков из сельмага (а говорили, что не воруют), сменяли на самогонку и с ней же начали употреблять. Наверное. Его не взяли. Всю команду, застывшую в окаменевших спящих позах, он нашел на третий день. Бабка померла в своей постели. Запасов зелья (к вящей грусти Виталия) оставила мало, брага тоже замерзла в мутный камень.
Как и жители всех домов.
Жилые дома, по сути — сельские, старенькие, простенькие. Особо солидного жилья тут никогда не было. Занесло на тот момент не сильно, зато минус ударил ниже сорока. Проморозило в смерть. Все замерзли. Без изысков. Жуть.