Лечение водой
Шрифт:
«Я знал, знал, эта бездарь, это ничтожество, оно не пустит никого вперед себя!!..»
А потом… спад, спад, мозговой затык, будто пальцы сунули за лоб – он, придя домой, ничего не соображает; просто сидит на кровати, уставившись в одну точку.
Все нормально, все будет хорошо! Все будет хорошо, Уртицкий прикрывает меня!
В результате, приезжая через неделю на семинар Молдунова, Костя уже здорово закрылся и готов конфликтовать. Но может… его все же не раскритикуют?.. На
– И ваш объем ну… ну в половину меньше! – Молдунов напряженно посапывает, когда изъясняется. И раздраженно таращит глаза на Костю. – Вы писатель, я в этом даже не сомневаюсь. Однако если речь идет о большой литературе, сразу возникают все эти вопросы…
Молдунов говорит как бы настаивая, напирая на свое. Как из какого-то потесненного положения. И все время повторяет, что у них очень солидный журнал, в котором печатались все классики советской литературы, а Косте, мол, еще только двадцать четыре…
Левашов очень быстро проникается к Молдунову крайним презрением и омерзением. (А так, может, он еще и мог бы с ним сговориться). То, что Костя пишет с малых лет, занимается этим профессионально; то, что он писатель по духу и сути, Молдунова совершенно не интересует – он знает обо всем, но разговаривает так, будто Костя написал за всю жизнь один рассказ.
С другой стороны ясно, что там какая-то договоренность с Уртицким. Раз Молдунов так пыхтит и ругается, значит, за Левашова уже заступились.
(В какую-то секунду и приятно… «показать этому старому бездарю, что его мнение никого не волнует»).
В результате же… пока Молдунов критикует, Левашов просто смотрит на него каменным, непроницаемым взглядом и молчит. «Уртицкий-то меня все время только восхвалял!.. Это немыслимо – не идти ни на какие уступки!» Еще он думает: «Потесненное положение, потесненное… да, значит, Уртицкий уже замолвил за меня слово! Значит, роман будут печатать!..» – у него опять все так и всколыхивается внутри – да, даН
Он решил положиться на своего покровителя? Но подспудно подозревает…
К Молдунову он продолжает сохранять каменность до самого конца – роман он исправлять не будет. (Да и что там править?!)
А внутри так и прогибается презрение и честолюбие.
«Исходя из чего он писал свою рецензию? Из того, что писатели, по его мнению, складываются лет в сорок? Когда больше половины жизни уже позади… Старый ублюдок! Хочет, чтоб я провозился еще лет пятнадцать! А он мне будет отказы писать, а печатать будут его. А потом конечно уже время уйдет время уйдет я ничего не добьюсь не добьюсь ничего не выйдет время уйдет!!..
Стану таким, как он! Старый бездарь… и как… но Уртицкий-то что?.. Они меня еще критиковать будут!»………………………………………………………………
«Нет, здесь что-то не то. Это игра Уртицкого, опять его игра… Меня раскритиковали – это очень плохо, очень!!.. Уртицкий замолвил?.. Какое теперь все
Кончики вспаренных извилин и искры, искры в голове – шевелятся извилины – прокатили, прокатили, издеваются!.. Кончики вспаренных извилин – жарко отдает по поверхности мозга – он чувствует, чувствует… И еще…
«Пустота-а-а-а!! Какая пустота, боже мой!» — нестерпимо кричит-расклинивается в душе!!..
Совершенное опустошение.
Молдунов действительно ничего не сказал по существу. Он только повторял, что желает добра и был по-отечески мягок, однако все время присутствовала в его интонации какая-то непонятная, басистая слащавость и самолюбование, – и в результате выходило только оскорбительно, ничего больше.
На прощание Молдунов – когда понимает, что «Костя не прислушался» – краснеет от натуги и говорит:
– Посмотрим, что вы скажете, когда вам причинят боль литературные критики.
После этого Левашов возвращается домой.
Опять это чувство!!.. Нестерпимое до крику – от расклинивающей душевной боли!!! «Я работал ежедневно семь лет писал до лопающихся сосудов мозг как протащили по асфальту-у-у-у!!.. Этот роман – плод стольких метаний…» Горячий горячий лед в голове-е-е-е-е-е!!..
Вы вне всякого сомнения писатель! – произносит Молдунов, ехидно улыбаясь, и с бахвальством выставляет вперед пузо. Он горд за Костю. Что у него появился такой ученик. – Но ваш роман сырой и слишком большой. И вы еще совсем молоды.
Костя садится на кровать. Внутри его будто хряснули топором, разрубив все нервы и мышцы в груди разом. Потом встает – ходит, ходит по комнате…
Десяток минут он совершенно не может переключиться с одних и тех же лихорадочных мыслей. А потом…
Посмотрим, что вы скажете… Посмотрим, что скажете, когда вам причинят боль литературные критики… У него начинает вертеться в мозгу эта последняя фраза Молдунова.
«Посмотрим, что вы скажете — да, так он сказал! И все время говорил так, будто Уртицкий уже заступился… посмотрим, что скажете, когда… да, да, это безусловно подтверждает, что… они напечатают, все равно! Уртицкий все сделал, он заступился!»
Нет-нет, это совершенно неважно, какой там отзыв, это все нормально, – беспроблемный, совершенно лояльный голос Уртицкого; он махает рукой. – Надо просто поговорить………………………………………………………………..
……………………………………………………………………………………….
Вечером у Левашова звонит мобильный. Это Лобов – поэт, тоже из студии, которого Уртицкий продвигает по журналам.
– Кость, это ты?
– Да, что случилось?
– Я тебе звоню, просто хотел прощения у тебя попросить…